Аромат жаркого из зайчатины встретил нас еще в коридоре.

В кухне было светло. Топилась печь. Из кастрюли парило и призывно побулькивало.

На полу, не выбирая удобной позы, застыли в забытьи два гончих выжлеца. Тот, что посуше, багряный, с ярким чепрачным окрасом, едва повел головой при нашем появлении и тут же сник.

— Отдыхай, Орфейка, отдыхай… — со вздохом промолвил Николай.

Другой гончак, с белыми отметинами на груди, тихонько взлаивал во сне, продолжая гон. Передними лапами он время от времени беспокойно перебирал в воздухе, силясь добрать зверя.

Влажную верхнюю тужурку я повесил, как было предложено, ближе к плите — пусть сохнет. Снял шерстяной, с глухим воротом свитер, освободил уставшие ноги от резиновых сапог и, оставшись босиком, в нательной рубахе, почувствовал, как истома стала овладевать мной.

Достал из рюкзака бутылку перцовки.

Сели к столу. Выпили по одной — за знакомство. Потом еще. Спиртное приятно покатилось по нутру, смывая и унося своим горячим потоком дневные заботы.

— Фомич, а расскажи про своих собак.

— Нет, подожди — сначала нужно закурить.

Он не спеша набил трубку самосадом. Раскурил. Расправил пышные усы. Мечтательно затянулся.

— Саш, понимаешь… Увидел я однажды охоту эту, с русскими гончими по зайцу: красивую, яркую, интересную, старинную. Увидел и влюбился в нее навек. Гончая охота — как натянутая струна. Сильнее напряжения я не испытывал ни на какой другой.

— Как же ты выжловку не уберег?

— А вот так… Наша Прима-балерина весной пошла по наклонной. Нарочно залетела! — Николай нервно заерзал, вспоминая коварство суки. — Хотя перед охотой и отсадил я ее, сигаретину дешевую. Отсади-и-ил ведь! Устроил для нее второй вольер. А выжлецов выпустил на волю, размяться. Знал, что мужики будут крутиться возле нее, раз «гуляет». Ну и пусть, думаю, намыливаются — Примка-то под замком. Я выпустил, а этот барбос сгрыз калитку снаружи…

— Кто? — не сразу понял я.

— Орфей, с ним спуталась, — Николай указал в сторону пса. Кобель приоткрыл глаза и укоризненно посмотрел на хозяина. По-моему, он и до этого момента не спал, а лишь притворялся и все слышал.

— Выходит, его потомство?

Николай виновато кивнул и продолжил:

— Наутро смотрю — добирался до нее… Вертлюжок сгрыз. Когда сгрыз — появился небольшой люфт. Он давай ее отсюда, снаружи, тащить. Щель снизу образовалась, и дверь оттянулась. Добавочные крючки у меня были, кроме вертлюга. Когда прибивал, думал: повыше или пониже? Ай, думаю, прибью повыше — не взломают. Сначала сам попробовал тянуть — куда там. Туго. Два крючка! Разогнуты. Крючья ра-зо-гну-ты! Крючки. Крючки! — надсадно причитал он, растерянно глядя на свой скрюченный указательный палец. — Как пассатижами… Он все-таки открыл ее. Я потом анализировал-сопоставлял: как такое могло случиться? Сама ему, стерва, помогла. Ломилась навстречу, изнутри. Дверь всю исцарапала, шерсть прямо клочками на калитке оставила и все-таки выскочила — так хотелось к нему на свиданку.

Орфей перестал делать вид, что спит.

Он поднялся, с мрачным видом подошел к своей миске, прилег рядом и стал грызть заячьи косточки.

Фомич проводил его пытливым взглядом.

— Ему еще восемь месяцев было. Сделал для них с Громом вольер из сетки. Закрываю. Через некоторое время — Орфей на улице. Что такое?! Я к забору. Уже снежок выпал. Смотрю по следам: где перелазит? Он — на будку, с будки прыгает через забор — и на волю. Ладно. Я над конурой делаю навес. Два листа шифера стелю. Ну, на будку пускай заберется, но прыгнуть с нее не сможет — голова в крышу упрется. Им же… Он же не может сначала изогнуться — вот так, из-под выступа, а потом подтянуться за край и ногу закинуть. У него ума-то на это не хватит… Через некоторое время Орфей опять на свободе. Да еще и не один — с Громом. По следам ничего не могу понять. Закрыл обоих. Отошел подальше, они меня не видят. Сел и наблюдаю: вот он ходил-ходил, ходил-ходил, прыгнул на будку. Встает на задние лапы, упирается головой в шифер, напря-га-а-а-ется, вырывает его с гвоздя… Выпускает в щель Грома. Потом сам — вот так — в эту щель голову пихает, шельмец, ему шифером да-а-а-ви-ит сверху, он все ррр-а-вно тискается, прола-зи-ит и выпрыгивает.

Эту историю Орфей слушал, очевидно, не первый раз. Устало поднявшись, он подошел к холодильнику и сел напротив. Внимательно разглядывая дверку, кобель с интересом наклонял голову то на один бок, то на другой. Видно было по всему — не просто так смотрит. Он думает!

Николай, обращаясь к псу, поинтересовался:

— Что, изобретатель, прикидываешь, как открыть?

Гончак изобразил полное равнодушие к бытовой аппаратуре, вернулся на место и лег.

— Ну, пошли спать. Съездим завтра в лес, коли так. Давай деньги.

Николай обстоятельно пересчитал купюры, показал мне спальное место и повел собак в вольер.

Я вышел на крыльцо. Егерь удалялся по лесной дорожке, держа перед собой «летучую мышь». Мерцающие блики огня прыгали тусклым светом по черным еловым лапам. Гончие неспешно следовали за ним.

Замыкала цепочку Прима.

Временами она останавливалась. Прислушивалась к ночи.

Дождь кончился. Было тепло, влажно и безветренно.

Погода выстраивалась под заказ.

Ночью не спалось.

Прислушивался, нет ли ветра, не накрапывает ли дождь.

На новом месте мне вообще спится плохо, а тут еще такое дело — завтра охота. Я не стал ждать, пока Николай постучит в дверь. Увидел, как загорелось у него на кухне окно, и стал одеваться.

Чай пили не рассиживаясь — споро. Собаки, заслышав из вольера хлопанье дверью, наши голоса, урчанье непрогретого «уазика-буханки», подняли гвалт.

Подъехали на машине к самому вольеру.

Прима ворчала. Поводя белесой мордой, она легонько рычала, что-то в сердцах выговаривая егерю. Вставала у него на пути. Не давала Николаю вынести Орфея на руках к машине. Путалась под ногами и скулила.