— Значит, у нее было больное сердце, — наконец глухо выдавил Грозный. — Значит, я убил ее своей жестокостью. И тогда, в юности, я едва не убил Риту; может, с тех самых пор у нее и болело сердце. Почему мы так жестоки к тем, кого любим? Я ведь не знал, что Васька скот, никогда он не был мне другом, он пытался изнасиловать Риту; когда я вошел, то собственными глазами увидел, что на ней порвано платье, но его мерзкая ухмылка, расстегнутые штаны и эти гнусные слова: «Мы тут с Ритулей побаловались немножко…» — затмили очевидное. Все десять лет я вымаливал у нее прощение и снова упрекнул ее. Я слишком любил ее всю жизнь, а она ни одного слова не написала мне и в тот вечер солгала… — Вновь зажженная сигарета давно потухла, а он все держал ее перед собой, зажав в подрагивающих пальцах.

— Она не солгала, Маргарита Сергеевна действительно писала вам, но не отослала ни одного письма. Вот, — и Горшков протянул через стол увесистую пачку писем. — Я отлучусь пока, а вы можете почитать. Потом закончим нашу беседу.

Впервые в жизни увидел Горшков рыдающего мужчину, и это зрелище запечатлелось в его памяти на долгие годы. Куда подевался дерзкий вид, вызывающий тон… Перед ним, сгорбившись, сидел разом постаревший, убитый горем и виной человек.

— Я не вынесу этого, — глухо заговорил он между глубокими, резкими затяжками. — Зона ожесточила меня, я потерял самое лучшее, что есть в человеке: веру, надежду, жалость. Я перестал верить в любовь и дружбу, надеяться на то, что найду свою единственную, любимую женщину, предназначенную мне судьбой. А жалость вообще исчезла из моей души. Теперь во мне осталась лишь вина, и не будет мне покоя, пока я не искуплю ее. Вот и все. Спасибо, что выслушали. Меня задержат? — В его голосе послышался страх.

— За что? Преступления нравственных законов, к сожалению, не в компетенции судебных органов. Верующие утверждают, что есть высший Божий суд, а я думаю, что человек, осознав свою вину в отношении другого человека или общества, должен осудить и казнить себя сам.

— Я так и сделаю, — твердо сказал Грозный. — Мне можно взять эти письма?

— Да. И эти тоже, — Горшков достал из верхнего ящика стола еще одну пачку писем — самого Грозного. — У меня к вам еще два вопроса.

— Слушаю.

— Вам знакомо это кольцо? — Горшков положил перед ним кольцо, изъятое у Ли-Чжан.

— Да, это оно, — сразу ответил Грозный.

— После окончания следствия вы можете получить его у меня. У Павловой не было родственников и просто близких людей.

— Даже подруги?

— Была приятельница — библиотекарь, ей Маргарита Сергеевна доверила пакет с письмами.

— Отдайте это кольцо ей. Я не хочу… не могу его взять, слишком о многом оно напоминает. Выходит, вы нашли его? Почему же тогда…

— Вы все узнаете, когда следствие будет закончено, а дело передадут в суд. Если, конечно, захотите узнать.

— Посмотрим, — неопределенно произнес Грозный.

— Еще вопрос, Антон Лукич. Вы видели, как Маргарита Сергеевна вышла из здания. Что она делала?

— Совсем забыл сказать. Она подошла к почтовому ящику и опустила в щель письмо.

— Мне кажется, она написала вам.

— Но куда? Она ничего обо мне не знает и, где я остановился, тоже. Не знала, — поправился он и поперхнулся дымом.

— А вы зайдите в то почтовое отделение, куда ей писали. Есть у меня такая догадка. Если письмо окажется там, сообщите мне текст, пожалуйста, можно по телефону, вот номер.

Уже переступая порог, Грозный обернулся и тихо спросил:

— Риту уже похоронили?

— Да, в четверг, на бывшем монастырском кладбище.

* * *

— Когда же, гражданка Ли-Чжан, вы дадите наконец правдивые показания? В обоих протоколах вы намеренно вводили следствие в заблуждение, давая ложные.

— Я все сказала, мне нечего дополнить. Что вам еще надо? — Ее голос звучал ровно и бесстрастно, но поза — чересчур прямая спина и вскинутый вверх треугольник подбородка — выдавали напряженность.

Горшков поднялся, взял стул и уселся напротив допрашиваемой. Глядя ей прямо в лицо, начал:

— Значит, не желаете снять с души грех добровольно? Это может смягчить вашу участь…

В ее глазах что-то дрогнуло, и снова взгляд приобрел непроницаемое выражение.

— Ну что ж, тогда придется мне сделать это за вас. В моей практике случалось такое. Итак, до определенного момента вы говорили правду. Ваша ложь началась, когда вы, упомянув о веревке в руках Павловой, сказали, что не поняли цели ее приготовлений. Кстати, вы зря обронили эти слова — «веревка, бечевка», ведь вы прекрасно знали, что это был шнур. Вы видели его на шее покойной! Затем нездоровое любопытство заставило вас войти в комнату, закрыть за собой дверь, задернуть шторы, на цыпочках подойти к ванной и слушать, что происходит внутри…

Ли-Чжан глядела на него не отрываясь, как под гипнозом, не мигая и, казалось, не дыша.

— Вы услышали вскрик, может, хрип и протиснулись в дверь, Павлова была еще жива, она задыхалась и пыталась сорвать петлю. Вы кинулись к ней…

— Я хотела помочь! — Свистящий шепот, казалось, выполз прямо из горла и едва пробился сквозь стиснутые губы.

— Вы помогли… умереть, затянув шнур на сонной артерии.

— Нет! — Ее глаза внезапно расширились, она попыталась вскочить со стула.