— Что ждём?

— Ответа.

Мы сели. Тарек на корне, лицом к лесу, копьё поперёк коленей. Я на земле, спиной к стволу мёртвого гиганта, и прижал ладони к почве, чтобы не тратить резервуар на «Эхо» и вместо этого слушать через обычный тактильный контакт.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

Тарек не ёрзал, не спрашивал, не оглядывался. Он сидел так, как охотник сидит в засаде.

На двадцатой минуте я почувствовал движение.

Лёгкая вибрация, прошедшая по капилляру и отозвавшаяся в моих ладонях — кто-то коснулся нити с другого конца осторожно, как пальцы касаются натянутой струны.

Я посмотрел на камень.

Стебель исчез.

Тарек заметил тоже. Его глаза чуть расширились, но он не двинулся с места.

Мы ждали ещё десять минут, потом из расщелины поднялся запах.

Тёплый, травяной, с нотами мёда и чего-то горьковатого, что я не сразу опознал, а когда опознал, мой пульс участился до семидесяти шести. Свежезаваренный настой. Кто-то внизу, в двадцати метрах под землёй, принял мой знак мира и ответил единственным способом, который в этом мире означал больше, чем слова — предложил разделить напиток.

— Приглашение, — сказал я.

Тарек посмотрел на расщелину, потом на меня.

— Я иду первым, — сказал он.

— Нет. Ты остаёшься здесь.

Его челюсть сжалась. Впервые за весь поход в его глазах мелькнуло несогласие — резкое, болезненное, как у пса, которому велели «сидеть» перед открытой дверью.

— Если я не вернусь через час, — сказал ему, — уходи. Не спускайся. Доберись до деревни и передай Аскеру: «Капилляр чистый, нить на юго-восток, восемь километров, расщелина в корнях мёртвого гиганта». Этого хватит.

Тарек не ответил. Его пульс был девяносто четыре, и копьё в его руках подрагивало, хотя руки были неподвижны, дрожало само древко, передавая вибрацию напряжённых мышц.

— Час, — повторил я.

Он кивнул.

Я привязал верёвку к корню, проверил узел и начал спуск.

…

Расщелина была узкой, не шире моих плеч, и я спускался боком, упираясь ступнями в неровности камня, а руками перехватывая верёвку. Воздух менялся с каждым метром. Сырость и холод наверху уступали теплу. Знакомый запах — тот же, что висел в моей мастерской после долгой варки, только гуще и чище, как разница между разбавленным настоем и концентратом.

На десяти метрах расщелина расширилась. Стены раздвинулись, и мои ноги нашли выступ, на котором можно встать. Здесь я впервые увидел свет.

Мягкое, голубовато-зелёное свечение, которое исходило от стен, точнее, от грибов, высаженных на стенах ровными рядами. Светляк-Грибы. Я знал их — дикие росли в трещинах камней и давали тусклый, неровный блик, годный разве что на то, чтобы не споткнуться. Эти были другими — крупнее, ярче, и расстояние между ними было одинаковым. Кто-то высадил их десятилетия назад и ухаживал за ними.

Я отпустил верёвку и пошёл дальше по наклонному коридору. Потолок был достаточно высоким, чтобы не пригибаться. Стены гладкие. Инструмент оставил на камне следы: параллельные борозды, ровные, как строчки на странице. Кто-то потратил годы на то, чтобы превратить трещину в скале в жилое помещение.

На двадцатом метре туннель закончился.

Я остановился на пороге и позволил себе несколько секунд, чтобы просто смотреть.

Три комнаты. Я видел их через 'Эхо. Теперь, в свете Светляк-Грибов, всё обрело резкость, и эта резкость ударила сильнее, чем ожидал.

Фигура сидела во второй комнате, за каменным столом, спиной ко мне.

Старая женщина. Это я понял по осанке. Белые волосы заплетены в тугую косу, лежащую на спине, как верёвка. На ней была одежда из грубой ткани, похожей на ту, что носили в Пепельном Корне, но чище и плотнее. Самотканая, судя по фактуре.

Её руки лежали на столе, и я увидел их в свете грибов: тонкие, узловатые, покрытые серебристым узором. Каналы тоньше, чем у Ферга, и другого рисунка. Ветвящиеся линии, похожие на корни дерева, нарисованные тушью на пергаменте, как будто субстанция не прожигала себе путь, а прорастала постепенно, год за годом, находя оптимальные маршруты.

Между её ладонями стояли две глиняные чашки. Из одной поднимался пар.

Она не обернулась.

— Ты пахнешь как Наро, — сказал голос — низкий, хрипловатый, но ровный, без дрожи. Голос человека, который давно не разговаривал с живыми людьми, но не забыл, как это делается. — Только моложе и торопливее.

Я стоял на пороге и считал пульс. Эта комната была самым спокойным местом, в котором я находился с момента перерождения.

— Серебро, — сказал я. — Вы чувствуете его на мне.