Каким довольным, каким счастливым месье Поль стоял на сельской кухне и наблюдал за нашей работой! Ему доставляло удовольствие видеть вокруг себя радость и веселье, чувствовать движение, воодушевление, энергию, изобилие. Мы спросили, где он желает сесть, и профессор ответил, что он наш раб, а мы – его властительницы, и сами это знаем, а посему не осмелится выбрать место без нашего соизволения. Тогда мы поставили во главе длинного стола огромное хозяйское кресло и усадили в него счастливого «раба».

Несмотря на безумные страсти и безжалостные ураганы, в минуты миролюбия и великодушия мы очень любили месье Эммануэля, а сейчас настала именно такая минута. Дело в том, что даже в самом страшном гневе бушевали лишь его нервы, а характер был вполне покладистый. Стоило его успокоить, понять, приласкать, и грозный тигр превращался в кроткого ягненка, неспособного обидеть и мухи. Лишь для глупых, черствых, испорченных он представлял некую – не слишком, впрочем, серьезную – опасность.

Отдавая дань религиозному обряду, перед завтраком месье Поль призвал младших девочек произнести слова молитвы, и сам перекрестился истово, как женщина. Мне еще ни разу не доводилось видеть, как он отдает дань Господу, а сейчас это произошло так искренне и просто, с такой детской верой, что, наблюдая, я не смогла сдержать улыбку умиления. Месье Поль заметил одобрение, раскрыл дружественную ладонь и проговорил:

– Donnez-moi la main! [303] Вижу, мы поклоняемся одному Богу и в одном расположении духа, хотя посредством разных церемоний.

Большинство ученых собратьев месье Поля отличались свободомыслием, неверием и атеизмом, и жизнь их не выдержала бы пристального критического наблюдения, однако сам профессор напоминал средневекового рыцаря, по-своему религиозного, с безукоризненной репутацией. Рядом с ним и невинное дитя, и юная девушка оставались в полной безопасности. Он обладал живыми страстями, острыми чувствами, однако безукоризненная порядочность и безыскусная набожность обладали высшей властью и умели усыпить львов.

Завтрак проходил в задушевном веселье, но далеко не стихийном: настроение создавал сам месье Поль – вел, сдерживал и развивал застольную беседу. Общительный характер проявлялся во всей привлекательности и незамутненной чистоте. В окружении детей и женщин ничто его не раздражало и не сердило. Он мог в полной мере проявить свою натуру, и натура эта выглядела приятной.

После завтрака вся компания отправилась на луг, чтобы поиграть и порезвиться, и несколько человек остались в доме с намерением помочь хозяйке прибраться. Конечно, я оказалась в их числе, но месье Поль предложил посидеть под деревом, откуда можно было наблюдать за вольным выгоном молодой стаи и почитать вслух, пока он будет курить сигару. Мэтр устроился на грубо сколоченной скамейке, а я села на землю и принялась за предложенную книгу (карманное издание Корнеля, которого я не любила, а он обожал, поскольку видел в тексте неведомые мне достоинства). Месье Эммануэль слушал с очаровательным спокойствием, особенно впечатляющим по сравнению с обычной вспыльчивостью. Глубочайшее счастье наполнило голубые глаза и разгладило широкий лоб. Я тоже испытывала счастье от чудесного дня, но еще большее от его присутствия и высшее – от его доброты.

Спустя некоторое время месье Поль спросил, не желаю ли я побегать вместе со всеми, вместо того чтобы сидеть рядом с ним. Я ответила, что мне больше нравится это времяпрепровождение. Он спросил, смогла бы я довольствоваться таким братом, как он, и я искренне ответила, что была бы только рада. Потом он поинтересовался, опечалилась бы я, если бы он покинул Виллет и уехал в дальние края. Я выронила томик Корнеля и ничего не ответила, тогда он спросил:

– Petite soeur [304] , как долго вы помнили бы меня, случись нам расстаться?

– Не могу сказать, месье, потому что не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем перестану помнить все земное.

– Доведись мне уехать за моря на два-три года… на пять лет, вы бы обрадовались моему возвращению?

– Месье, я бы не пережила разлуку.

– Pourtant j’ai ete pour vous bien dur, bien exigeant [305] .

Я склонилась над книгой, чтобы спрятать слезы, и спросила, почему он так говорит. Он ответил, что больше не будет, и ободрил ласковыми словами, однако странная нежность, с которой профессор Эммануэль обращался ко мне все оставшееся время, вызвала тревогу, показалась чрезмерной и даже скорбной. Лучше бы он оставался резким, эксцентричным, несдержанным – таким, как всегда.

В полдень – ибо, как и ожидалось, день выдался почти по-июньски жарким – пастух собрал своих овечек, увел с пастбища и мягко, но властно направил в сторону дома. Нам предстояло пройти целую лигу (то есть три мили) – так далеко от Виллета располагалась чудесная ферма, где мы завтракали. Все, а особенно младшие, устали от игр. Перспектива долгого пути по пыльной каменистой дороге, под палящим солнцем, многих привела в уныние, однако даже это обстоятельство не ускользнуло от внимания нашего благородного учителя. Выйдя за границы фермы, мы встретили два вместительных экипажа – таких, которые сдаются внаем специально для обслуживания школьных экскурсий, – и уже спустя час месье Поль благополучно доставил подопечных на рю Фоссет. День показался очень приятным, но стал бы великолепным и безупречным, если бы на миг солнце не скрылось за облачком меланхолии.

В тот же вечер горизонт опять омрачился.

На закате я заметила, как месье Эммануэль выходит в сад в сопровождении мадам Бек. Почти час они прогуливались по центральной аллее и серьезно беседовали: он был явно чем-то опечален и встревожен, а она – изумлена, возмущена и пыталась что-то ему доказать.

Весь вечер тема разговора не давала мне покоя, а когда стемнело и мадам Бек вернулась в дом, оставив родственника расхаживать по саду, я сказала себе: «Утром он назвал меня сестричкой. Если бы действительно был братом, как бы хотелось немедленно подойти и спросить, что тяготит душу! Как он стоит, прислонившись спиной к дереву, сложив руки на груди и нахмурившись! Утешение необходимо, причем срочно. Знаю, что мадам не способна утешить, поскольку умеет лишь возражать и убеждать. Так что же дальше?»