Он просыпается, давясь и вскрикивая, дёргает верёвки и орёт на меня. Я даю ему выпустить всё. Они должны сами осознать, что в плену, а ломать надежду, это самое приятное. Я позволяю ему бесноваться и надрываться.

Злость.

Поставив сумку на диван, я открываю её и даю ему смотреть, как раскладываю свои инструменты на идеально аккуратных подушках. Вот тогда его злость начинает уступать страху.

— Пожалуйста, пожалуйста, чего ты хочешь? Денег? У меня их полно.

Торг.

— У меня тоже, — подняв нож, я позволяю лезвию поймать свет, чтобы он это увидел. Психологические пытки иногда работают лучше, чем физические. — Однако ты не смог бы заплатить мне достаточно, чтобы это остановить, — я сокращаю короткое расстояние между нами и встаю так близко, что чувствую запах его пота, касаясь его щеки острым краем лезвия. — Я здесь от имени каждого ребёнка, чью невинность ты украл. Ты же это делал, да? Ты причинял им боль. Ты педофил, и ты думал, что тебе это сойдёт с рук.

Его глаза расширяются, когда я прижимаю нож к его горлу.

— Я знаю всё, и в этот раз тебя никто не спасёт. Ни деньги. Ни связи. Никто за тобой не придёт. Здесь только ты и я и моя сумка с игрушками. Уверена, у тебя такая тоже была. Будет немного похоже на то. Ты говорил им, что почти не больно? Спорю, говорил. Наверняка даже уверял, что им может понравиться. Не переживай, тебе это совсем не понравится, зато понравится мне.

Слёзы катятся по его лицу, он трясётся и дёргается в путах, и ужас выбивает из него всякую рациональность, когда он смотрит смерти в лицо. Это моя любимая часть, момент, когда с него срывается маска и наружу вылезает животное.

— Ты трогал их этими руками? — спрашиваю я, поднимая нож.

— Пожалуйста, это было неправильно. Я могу всё исправить. Я сам сдамся, — возражает он.

— Я не это спросила, — хватаю его за подбородок, заставляю открыть рот и запихиваю туда широкую часть ножа, пока он не начинает давиться. Когда он вот-вот отключится от паники, я вытаскиваю лезвие. Он кашляет и давится рвотными позывами, а я отступаю. — Ответь на вопрос. Так тебе будет легче.

— Да, да, — всхлипывает он. — Я трогал их. Прости. Я не мог остановиться. Они были такими милыми, такими идеальными и маленькими...

Я вонзаю нож ему в лицо прежде, чем он успевает продолжить. Не хочу этого слышать. Перевернув нож, я вонзаю его в каждую ладонь, пока он кричит и извивается. Вытаскивая лезвие, я обязательно проворачиваю его, чтобы его пальцы больше никогда не работали, а затем принимаюсь за дело с болторезом. Я отрезаю каждый палец, пока от его кисти не остаётся лишь обрубок. Он несколько раз теряет сознание, но я всегда привожу его в чувство – Уиллоу приготовила для меня идеальную смесь препаратов, которая будет поддерживать в нём жизнь и заставлять чувствовать всю боль. Я ввела её, когда он отключился во второй раз.

Пока он всё ещё рыдает, я подхожу к делу творчески. Срезаю с него одежду, оставляя голым. Это приём психологической войны – оставить его уязвимым и лишённым равновесия. Он плачет как ребёнок.

— Посмотри на себя, ничтожество. Ты фотографировал своих жертв?

Когда он не отвечает, я отрезаю ему сосок, и он воет.

— Видео, цифровые.

— Разумеется, — рычу я, хватаю камеру и делаю снимок. Я не забываю использовать модулятор голоса на всякий случай, поднося камеру вплотную к его красному, покрытому соплями лицу. — Плачь для меня так, как плакали твои жертвы.

Он рыдает ещё сильнее, пока я веду камерой вниз по его телу.

— Умоляй, как они.

— Пожалуйста, пожалуйста, я виноват. Пожалуйста, не делай мне больно, — скулит он. Он сломался быстрее, чем я думала, но так бывает с большинством хищников. Они привыкли быть самыми сильными и опасными в комнате, а их жертвы – юны и беспомощны. Столкнувшись с кем-то, кто может постоять за себя, они не знают, что делать.

Они охотятся на беззащитных.

— Рассказывай мне, что ты с ними делал, — продолжаю я запись.

— Причинял им боль. Мне так жаль... — схватив его за волосы, я поднимаю его голову и тычу камерой ему в лицо.

— Нет, говори конкретно, что ты делал.

На этот раз ему не сбежать.

— Я насиловал их. Всех. Я не мог с собой совладать.

— Где? — требую я.

— Здесь, наверху, секретная комната, — признаётся он, глядя на меня через объектив. — Пожалуйста, вызови полицию. Я сяду в тюрьму. Я во всём признаюсь.

— Нет, тюрьма для тебя – это слишком роскошно.

Отложив камеру, я отступаю назад.