Он рычал, угрожал, ломал. И я боялась. До дрожи, до икоты, до ватных ног.

А потом… Потом он начал слушать.

Он сдерживает свою ярость. Того ублюдка в подвале он не добил. Потому что я попросила.

Он обещал не лезть в криминал. Ради меня. Он выходит по УДО. Ради меня.

Он называет квартиру «нашей». Впускает меня в своё пространство, в свою жизнь, в своё будущее.

Разве это не изменения? Разве зверь, который только и умел, что рычать и ломать, способен на такое?

А я? Я тоже меняюсь. И это, наверное, самое удивительное.

Та девочка, что дрожала в углу камеры в первую ночь, – она бы никогда не узнала себя нынешнюю.

Теперь я могу смотреть ему в глаза. Могу дерзить. Могу спорить. Могу – о боже, я до сих пор не могу в это поверить – ударить его лопаткой!

Мы меняемся. Оба. Не потому, что должны. А потому что хотим. Потому что друг без друга уже не можем.

Потому что эта дикая, невозможная, абсурдная любовь переплавляет нас заново, как в кузнечном горне. Выжигает лишнее, оставляет главное.

– Это высшая степень любви, – поясняет Марго. – Полюбить человека без розовых очков. Принять его настоящего. А не того мужчину, каким ты можешь его сделать.

Марго замолкает, задумчиво крутит в пальцах пустой бокал, потом вскидывает на меня глаза.

– О, а у тебя есть ещё вино?

– Нет, наверное… – я сползаю с высокого стула, ноги ищут опору на полу. – Я сейчас гляну… Ой.

Я встаю – и мир решает, что это отличный момент для проверки вестибулярного аппарата.

Пол под ногами плывёт мягкой, ленивой волной. Кухня слегка наклоняется влево, потом выравнивается, потом снова наклоняется, но уже вправо.

Я хватаюсь за столешницу, пальцы скользят по гладкому мрамору, и эта лёгкая потеря контроля почему-то вызывает не страх, а глупую, пьяную улыбку.

Два бокала. Всего два бокала вина за всю ночь. А меня уже покачивает.

Голова чуть кружится, но не тошнотворно, а как-то… Воздушно. Мысли плывут медленно, обволакивающе.

– О, – Марго начинает смеяться. – Кажется, вино больше не надо. Хотя я скажу этим перекачанным детям, что нам нужно ещё.

– Детям? – я хихикаю.

– Да они как дети! Даром что мордовороты со стажем. Постоянно надо манерам учить и объяснять, что бить всех подряд – нельзя. Непедагогично это. А ты пока включи музыку!

Она исчезает в прихожей. Я слышу, как щёлкает замок, как приоткрывается дверь, и сразу же – недовольный, глухой голос Ахмета.

Пока Марго ведёт переговоры, я на телефоне ищу любимый плейлист. Включаю его.

Из колонок льётся что-то лёгкое, ритмичное, с тёплым басом и женским вокалом.

Меня покачивает в такт музыке. Бёдра сами начинают двигаться, плечи расслабляются, голова откидывается назад.

Я закрываю глаза и просто – плыву. По волнам вина, усталости, облегчения.

Тревоги стираются. Острота уходит. Остаётся только это лёгкое, пьяное, счастливое ничегонеделание.

– О! – раздаётся возглас Марго. – А это что?

– Что?

Я распахиваю глаза и стараюсь словить равновесие. Меня обдаёт волной ледяной тревоги, когда я замечаю, что в руках подруги.

С неожиданной скоростью я оказываюсь рядом с подругой, выхватывая из её рук бумаги.

– Это стажировка? – Марго хмурится. – Ты получила…

– Это лишь заявка, – я качаю головой. – Так как я одна из лучших – мы рассылаем заявки сейчас.

– Ммм? Молодец! Это мы должны отпраздновать! А ты почему такая кислая?

– Потому что это ещё не точно. Не факт, что я выиграю. Это первое. Второе – я ещё не говорила Барсу.

– Почему?

Марго хмурится, а я обнимаю себя за плечи, словно в попытке защититься. Спрятаться от правды, которая зудит под рёбрами.

Потому что мне страшно. Я не уверена, когда будет УДО. Когда Самир выйдет на свободу.

А уезжать, пока он в тюрьме, это неправильно. Я не брошу его! Никогда!

Он отказывается от своих кровожадных порывов, я – рискую не получить стажировку.

Но разве не в этом суть отношений? Шаги друг другу навстречу. Компромиссы. Делать всё, чтобы отношения сохранились.

Просто не податься на стажировку легче, чем получить её и быть вынужденной отказаться.

По этому же принципу я не стала подаваться на программу обмена. Чтобы не было соблазна.