Прежняя жизнь, та, что была полна тишины, книг, призрачных надежд и тихого увядания в стенах родового гнезда, закончилась. Началась новая.

И первой ее нотой стал глухой, металлический стук ее собственной судьбы о мрамор каминной полки, когда она неловко опустила отяжелевшую руку.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся.

Он женился не по любви, а по балансовому отчёту

Лайам Холт отдавал себе отчёт, что со стороны это выглядело, как минимум, странно. В XXI веке, в городе, где всё продавалось и покупалось, вручать невесте не изящное кольцо с безупречным бриллиантом, а массивный архаичный перстень — это был вызов. Осознанный и циничный. Словно он покупал не жену, а лошадь с древней родословной, ставя на нее клеймо старого завода.

Идея, впрочем, принадлежала не ему. Его мать, Майра Холт, женщина, чьё круглое румяное лицо и мягкие манеры скрывали стальную волю, была одержима одной идеей — благородством. Не тем внутренним, а тем, что можно было измерить гектарами земель в старинных документах и частицами «фон» или «де» в фамилии.

Она выросла в простой семье, но с детства бредила балами, гербами и светскими хрониками. Однажды ей удалось пролезть на благотворительный приём, где среди прочих значилось и её имя — в самом конце списка, мелким шрифтом. Вырезку из журнала она заламинировала и хранила в шкатулке, как реликвию.

— Посмотри на мои пальцы, Лайам, — часто говорила она, протягивая пухлую, ухоженную руку. — Видишь, какая удлинённая фаланга? А форма ногтя — миндалевидная. Это аристократическая форма. И у тебя такие же. Это знак. О, это неспроста!

Но как ни рылась Майра в архивах, как ни заказывала сомнительные генеалогические исследования, ни капли «голубой крови» в роду Холтов обнаружить не удалось. Тогда она перенесла свои амбиции на сына. Её мечта была проста и сложна одновременно: Лайам должен был жениться на аристократке. На самой что ни на есть настоящей, из рода, чья история насчитывает не одно столетие. Чтобы внуки Майры Холт могли с полным правом говорить о своих благородных корнях, не опираясь на фантазии и ламинированную бумажку.

Сама мысль об этом вызывала у Лайма тихое раздражение. Графы, герцоги, баронессы… В его мире, мире жёстких сделок, поглощений и балансовых отчётов, эти титулы стоили ровно столько, сколько за них были готовы заплатить на аукционе. Его устраивала его жизнь. Вернее, устраивала до недавнего времени.

София. Софи, как он называл её в минуты редкой нежности, была полной противоположностью всему, чего желала его мать. Она могла за вечер осушить бутылку дорогого коньяка, не моргнув глазом. Любила расхаживать по его пентхаусу обнажённой, наслаждаясь видом ночного города за панорамными окнами.

Её речь была густо сдобрена отборным, почти поэтичным матом, который она использовала с одинаковой лёгкостью, обсуждая биржевые котировки или новую коллекцию Haute Couture. Она была живой, неудобной, огненной. И он, черт возьми, ценил это. Она не просила колец и не заглядывалась на гербы. Она смотрела ему прямо в глаза.

Но против альянса родителей он был бессилен. Его отец, Роджер Холт, человек, выковавший свою империю из ничего, обожал свою жену. Её прихоти были для него законом. Если Майра хотела аристократическую невестку, Роджер находил способ это устроить.

Именно он мягко, но неумолимо настоял на том, чтобы Лайам «взял паузу» в отношениях с Софи. Именно он принёс папку с досье на семью Вандерлин.

— Сэр Реджинальд Вандерлин, — сказал Роджер, попыхивая сигарой. — Титул — настоящий, замок — настоящий, долги — всё ещё настоящие. Дочь, Элис, единственная наследница. Тихая, воспитанная, в скандалах не замечена. Идеальная партия, чтобы… укрепить наш социальный статус.

Спорить было бесполезно. Роджер Холт, несмотря на свои седины, мог одним взглядом заставить трепетать опытных топ-менеджеров. Он не гнушался напомнить сыну, кто построил фундамент их благополучия, и намек на возможное перераспределение активов был красноречивее любой угрозы.

Лайам, чья собственная независимость была во многом иллюзией, тщательно поддерживаемой отцом, склонил голову. Это была сделка. Ещё одна.

Самую юную Вандерлин, судя по всему, и вовсе не спрашивали. Её родители, сэр Реджинальд и Лаура, держались с подчёркнутой, холодноватой вежливостью, но долларовые знаки в их глазах были видны невооружённым взглядом.

Их особняк, этот величественный, но обветшалый карточный домик, кричал о бедствии громче любого аукциониста: выцветшие шёлковые обои, потёртые до основания ковры в огромных залах, пустые витрины когда-то гордых буфетов. Пахло не воском и стариной, а пылью, сыростью и отчаянием. Посещать это место было пыткой. Беседы за чаем казались пустыми и бессмысленными.

А эта… Элис. Она сидела, как фарфоровая кукла, поставленная на диван для осмотра. Не шевелилась, не вступала в разговоры, её большие глаза за стеклами очков были опущены. Он так и не разглядел их цвета. Не пытался.

Узкое личико, бледное, как страница старой книги. Острый носик, губы, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Сильнее всего его раздражали волосы — мышиного, невыразительного оттенка, зачесанные назад и закрепленные таким количеством лака, что они казались пластиковым шлемом.