— Было ли сегодня или вчера, или даже на днях что-то необычное, что-то такое странное, о чем говорила Надя — спросил у Оксаны Петр Васильевич.

Девочка сделала жест отрицания головой. Затем сказала: нет.

— Насчёт собак? — уточнил Петр Васильевич.

Оксана задумалась. Прошло секунд двадцать, после чего Оксана произнесла.

— Да, она говорила, это было вчера.

— Что она говорила? — не удержался Петр Васильевич.

— Она говорила о том, что неподалеку от её дома есть пустой дом, что туда иногда, из леса приходит большая черная собака, у которой нет хозяев. Что Надя сначала боялась эту собаку, но потом оказалось, что эта собака добрая. Так она говорила — рассказала Оксана.

У Петра Васильевича всё похолодело внутри…

Я понимал только одно: если чудовище есть, а оно есть, то уничтожить его можно лишь в прошлом. В нынешнем времени оно мне недоступно. Я не знал, но отлично чувствовал, что есть только этот особый период, в котором мы можем существовать раздельно, что дальше, что в какой-то мне пока что неизвестный момент это изменится. Вот поэтому мне и дано это страшное сумасшествие наяву, чтобы я мог вернуться к самому себе, помочь самому себе.

А как же монстр? Как же быть с ним? Как его осознать и понять, что он хочет? Тогда, при нашей встрече в подвале, я сам того не осознавая говорил о том, что если он убьет меня, то навечно останется в пределах четырех подвалов и одной дороги. Откуда это пришло? Он убьет меня, но какого меня. Этого пропащего во всех отношениях старика, которым всё больше и больше управляет это самое чудовище, или меня того, которому одиннадцать лет, у которого вся жизнь впереди, которая сложится очень уж неоднозначно… Если бы не этот монстр…

Я реально не мог определиться. Убив любого из нас, он ничего не выиграет, он только хуже сделает себе. Но если предположить, что он убьет меня в восемьдесят третьем году, то не будет этого времени. Значит, это маловероятно. Ведь он есть в этом времени. Из этого времени он приходит туда. Он приходит туда, только тогда, когда туда прихожу я, когда часть меня оказывается там, даже если не полностью, даже если это не в реальном пересечении временных границ. Тогда выходит, что ему нужно убить меня здесь, или убить меня старого тогда, когда я нахожусь там?

Я запутался, у меня не было ответа на эти вопросы. Я не мог контролировать его там. Я не имел возможности повлиять на него в своем времени. Он — это есть я. Я — это есть он. Вот от этого было нужно отталкиваться, не имея никакого понимания того: что же ему нужно. Но ведь это он, этот монстр, раз за разом возвращает меня в прошлое. Только он, я сам бы не пошел. Мне самому это было бы не нужно. Мне вообще уже по-сути ничего не нужно. Моя жизнь закончена, если пока ещё не в физическом виде, то во всех остальных моментах закончена, бессмысленна, никому не нужна, включая меня самого. Какой смысл в этом бесцельном существовании. Одна лишь злость, ненависть. У меня нет семьи. Мои родители давно ушли в лучший мир. У меня даже нет ни одного друга. Нет работы, нет денег. Есть воспоминания и бутылка с водкой, на которую я и трачу последнее из того, что есть. Этот дом, этот странный, старый дом, который мне остался после развода с женой.

Нет, но не всегда же так. Какой-то мрачный, суицидальный стендап получается. Всё ещё возможно. Ведь я часто об этом думаю. А ему это не нравится.

Вот на этом месте размышлений мне стало особенно нехорошо. «А ему это не нравится».

Ему нужно, чтобы я убивал здесь, убивал сейчас. Ему нужно, чтобы я исчез, чтобы он стал мною, а исчез, исчез тот я, который там, которому одиннадцать лет, и который добрый, хороший мальчик, не имеющий даже мысли о том, что неплохо было бы их всех убить, убить кого-то из них в отдельности, чтобы от этого испытать дурман непонятного облегчения. Вот что ему нужно. И он уже делает это, делает за меня, возвращаясь в прошлое.

Стоп, я просто схожу с ума. Ничего этого не существует. Ведь если об этом хоть кому-нибудь рассказать, то никто не поверит. А значит нет, значит ничего этого нет!

Я подошёл к зеркалу. Я очень долго смотрел на свое основательно помятое отражение. Никого монстра не было. Точнее он был, но лишь образно, лишь в переносном понимании этого слова. Я закурил. Я продолжал курить, хотя мне в течение последних трёх месяцев стало трудно дышать. В поликлинике мне сказали, что лёгкие дышат только на половину, что нужно пройти обследование, конечно, тут же бросить пагубную привычку курения. Мне сказали, я хотел принять к действию, но этого не сделал. А может и правильно, умру я — умрет и он. Умрет ли? Вдруг останется в пределах четырех подвалов и одной дороги, это же я озвучил. Но мне ведь уже будет всё равно. Пусть он там бегает, жрет людей, обустраивает свое логово.

Он тогда не сможет принимать человеческий облик. Он тогда останется собакой, ужасной, огромной, черной собакой.

Это открытие мурашками проползло по моему телу.

Он всего лишь собака. И это не имеет отношения к образному пониманию. Он всего лишь собака. Ненормальная собака, которых не бывает, которую боятся и ненавидят все остальные собаки.

Я вышел из дома. Я взял курс в привычном направлении, но даже приближаться к району своего детства я не собирался. Я дойду до магазина, я куплю водки. Затем пойду другой дорогой, краем старого кладбища. Выйду на железную дорогу, там есть отличное место, там такой великолепный вид на сосновый бор. И там никогда никого нет. А когда появляется поезд, то его слышно издалека. Сначала тихо, тихо. Затем более явственнее, сильнее. Ещё десять секунд, и отчётливый перестук накроет собой умиротворённое пространство, вторгнется в тишину. Дальше, и локомотив подаст сигнал, который заставит вздрогнуть и покинуть рельсы.