– Вы хороший адвокат, Сэнди. Но признайтесь, мой отец действительно сказал вам это? Что он понимает ситуацию, в которой я нахожусь?

Разумеется, Кирил ничего подобного не говорил. Кирил делает все возможное для того, чтобы избежать упоминаний о Лепе. Когда же разговор все-таки заходит о его сыне – в частности, о том, что тому предстоит дать показания в суде, Кирил говорит невпопад, а подчас вообще несет какую-то околесицу. Когда Стерн не отвечает на заданный Лепом вопрос, Пафко-младший с горечью хмыкает:

– Вам не обязательно инструктировать меня перед тем, как я отправлюсь на свидетельскую кафедру, Сэнди. Мне так плохо, как никогда прежде. И я никогда не чувствовал себя более виноватым. То есть я хочу сказать – он ведь мой отец. Как еще я могу себя чувствовать? Но, пожалуйста, не говорите мне, что он меня понимает. Знаете, все, что произошло и происходит, открыло мне глаза. – Леп стоит перед зеркалом, словно лектор перед студентами, подняв в воздух большие, белые, все еще мокрые кисти рук. – Я проработал всю жизнь в компании «ПТ», игнорируя те глупые и некрасивые поступки, которые совершал мой отец. Но на этот раз он натворил такое, что я просто не могу игнорировать это и как-то принять. И потом, я очень сильно сомневаюсь в том, что он хоть на секунду задумался, в какое положение ставит меня. Это ему не свойственно.

Изумленный глубиной гнева Лепа, Стерн тоже стоит неподвижно, опустив мокрые руки к раковине.

– Знаете, – продолжает Леп, – я люблю компанию «ПТ». Мне нравится там работать, и я чертовски горжусь созданным лекарством. Вы ведь миллион раз бывали в нашем офисе. Там прямо над входной дверью прикреплена большая вывеска, на которой написано: «Пафко Терапьютикс». Каждое утро, проходя под ней, я радуюсь тому, что на ней можно прочитать и мою фамилию тоже. Но скажите мне правду: вы думаете, Кирил это когда-нибудь осознавал? То, что на вывеске не только его фамилия?

Леп, не дожидаясь ответа, отрицательно качает головой, а затем направляется к держателю бумажных полотенец. В следующую секунду он исчезает за дверью. Это, пожалуй, был самый откровенный разговор, который когда-либо происходил между Стерном и Лепом, и старый адвокат поражен тем, что услышал. Мальчик с учебником математики, рядом с которым Стерн когда-то много лет назад сидел за обеденным столом, в тот момент наслаждался возможностью спрятаться от родительского контроля в каком-то своем мире. Тогда он мог казаться послушным и в то же время оставаться самим собой. Но, став взрослым, Леп понял: то, что ребенком он принимал за свободу, означало лишь, что отец его игнорировал.

Хотя момент для подобных мыслей явно неподходящий – судебное заседание вот-вот начнется, – разговор с Лепом неизбежно вызывает у Стерна мысли о собственном сыне, который, кстати, по профессии тоже медик. При этом душу старого адвоката наполняет грусть и уныние – это всегда происходит с ним, когда он думает о Питере. Эти чувства мешают ему двигаться, словно он угодил в бассейн, наполненный клеем. За шестьдесят лет испытания, которым стали для Стерна отношения между ним и его сыном, он так и не смог понять и хоть как-то объяснить себе, почему они находятся в состоянии такой глубокой, какой-то подсознательной вражды. После смерти Клары Питер вел себя очень плохо, и они с отцом еще больше отдалились друг от друга. Стерн решил, что больше не будет ни за что извиняться. Петер предпочел чисто физически увеличить дистанцию между собой и отцом и через год нашел работу в медицинском центре «Кайзер» в Сан-Франциско.

Вслух подозрения Стерна по поводу Питера, которые он долгое время держал при себе, озвучила Хелен, отношения с которой у пожилого адвоката незадолго до этого стали по-настоящему серьезными. «Питер – гей», – заявила она. Услышав эти слова, Стерн вздохнул с облегчением – ведь такое объяснение предполагало возможность того, что Питер заранее ждет от отца осуждения. А значит, его можно было убедить в том, что эти опасения напрасны.

Решительное объяснение с Питером случилось лишь через десять лет после этого. Стерн очень его ждал, поскольку надеялся, что с него может начаться восстановление их с сыном нормальных отношений.

– Я знаю, что ты слишком старомоден, чтобы это принять, – заявил Питер.

Стерн ответил на это:

– Питер, я слишком старомоден, чтобы отталкивать от себя собственных детей. Особенно когда речь идет о чем-то таком, что меня не касается, не причиняет вреда другим людям и, возможно, дает тебе возможность стать наконец более счастливым человеком.

После этих слов Стерн раскрыл объятия, и его сын, ростом на голову выше, медленно обхватил старика руками. Но чуда не произошло. Три года спустя Питер заключил брак с Траном, молодым доктором, жителем Сан-Франциско, который обучался у Питера на курсах. Они удочерили маленькую прелестную девочку, мексиканку по имени Роза. Но Стерн, единственный живой дед малышки, видел и держал ее на руках лишь однажды, когда Питер в прошлом году приезжал, фактически не предупредив о своем визите, на выпускной вечер дочери Марты, окончившей медицинский институт. Так или иначе, в Сан-Франциско Стерна ни разу не приглашали, хотя он неоднократно и весьма прозрачно намекал, что был бы этому рад.

Стерн невольно поражается жестокой иронии жизни. Одному богу известно, в каких грехах Питер обвиняет своего отца. Может, в том, что Стерн сделал несчастной его мать? В том, что слишком погряз в работе и трудился чересчур много вместо того, чтобы быть добрым и заботливым отцом, в котором Питер так нуждался? Ни одно из этих обвинений Стерн никогда не признал бы абсолютно справедливым, но ладно, пусть: можно согласиться с тем, что они частично являются оправданными. Однако что будет, если сравнить его поведение с поведением Кирила, который всю жизнь эгоистично подавлял Лепа, вынуждая того постоянно находиться в тени отца, на глазах сына заводил шашни на стороне и даже фактически втянул его в преступление? И при всем этом Леп продолжает чувствовать себя виноватым и крайне неохотно участвует в судебном процессе. Питер в аналогичной ситуации бегом бросился бы на свидетельскую кафедру, чтобы, пользуясь моментом, которого он дожидался всю жизнь, объявить во всеуслышание, что его отец – дрянь.