Не доходя до места, они почувствовали запах. Отвратительный, тошнотворный.

– Вы чего тут, гнилую картошку выбрасываете? – спросил Крил.

– А это, паренек, как раз и есть запах войны.

– Так воняет гниющая плоть, – тихо подсказала Конопатая.

– О, девка знает!

Вслед за Стариком они вошли в сосновый бор, деревья которого, если бы не секвохи, растущие где-то на подступах к таинственному городу, можно было бы считать самыми высокими на многие километры вокруг.

Сырая земля, едва прикрытая раскисшим снегом, была усеяна телами. Некоторые повисли на ветках, но большинство лежало внизу. Прикрывая нос от нестерпимого смрада люди шли через поле брани, стараясь понять – что здесь произошло?

– Только нелюди? – удивился Герман. – Должно быть, стаи что-то не поделили.

– А как, по-твоему, они должны уничтожать друг друга? – спросил Старик.

– Известно как – зубами и когтями.

– То-то и оно, – чуть слышно бухтел слепой, но тут же повысил голос, чтобы его все слышали:

– А какие раны ты видишь, Герман?

Палач наклонился к одному телу, другому, кого-то перевернул, преодолевая брезгливость.

– Мать твою…

Он подходил к каждому на своем пути, словно одна “правильная” находка могла бы перечеркнуть все “неправильные”.

– Ну? Что?

– Мало кого погрызли. Большинство проткнуто или зарублено чем-то острым. Но ни одной стрелы, так что вряд ли их убили люди-охотники.

Вернулся к слепцу.

– В чем дело, Старик? Что здесь произошло?

– Ты прав, одна стая на другую. Но только те, что рассчитывали на зубы и когти, лежат сейчас и гниют. А другие пошли дальше по своим нелюдским делам. Знаешь, почему? Потому что у них были долбаные пики и черт знает какие топоры – каменные, что ли… Я почему-то не разглядел.

Герман не оценил шутку.

– Ты их… это… кхм… ощупывал? Как узнал про раны?

– А я любопытный, – ответил Старик. – Конечно ощупывал, чтоб тебя! Как еще я мог об этом узнать?!

Герман развернулся в сторону стариковского дома.

– Идемте обратно, а то у меня от вони сейчас картоха обратно полезет.

Птицы, отлетевшие было в сторону при появлении людей, снова стали спускаться: пир у них обещал быть долгим.

Герман уже повертел в мозгу все детали головоломки, попытался сложить их так и эдак. Главный вопрос у него почти созрел и он даже открыл рот, чтобы задать его, но прозорливый Старик ответил раньше.

– У них, знаешь ли, случился скачок в развитии. Иного объяснения я не вижу. Или…

– Или что?

– Или кто-то постарался, чтобы на свет появились умные нелюди. Сейчас они расправились с отсталыми соплеменниками, а завтра… дойдет очередь и до людишек. Так что ты расскажи Ратнику, пусть будет готов.

Крил видел, что Дашка шла мрачная, погруженная в свои мысли. Видимо, побоище тоже произвело на нее впечатление, хоть он и не мог понять – почему? Подумаешь, одни нелюди поубивали других, велика беда! Их это сейчас вообще не должно беспокоить, у них впереди свои трудности.

– Так не должно быть, – сказала девчонка. Она чувствовала, что те, с палками и топорами, были похожи на нее.

– Чего не должно быть? Дохлых нелюдей?

– Того, что они начинают придумывать средства для убийств. И так уж заняли почти весь мир, люди остались лишь в северных землях, зачем же умножать жестокость, уничтожать себе подобных?

– А ты думала, у них это будет как-то иначе? Не так, как у людей? Погоди, когда-нибудь – не при нас, конечно, а потом, гораздо позже того, как сдохнет последний человек – мутанты напридумывают оружие не хуже, чем у древних и устроят свой конец света.

– Очень не хочется в это верить… Знаешь, Крил, я должна…

Девчонка замолчала, оборвав себя на полуслове и, то ли забыла, о чем хотела сказать, то ли вовсе передумала говорить – шла нахмурившись, сжав зубы.

– Что? – не вытерпел он.

– Я должна тебе кое-что рассказать. Но… Пожалуй, не сейчас.

– Почему не сейчас-то?

– Надо найти нужные слова. Все, не спрашивай больше! Я расскажу, когда придет время.

Парень лишь в недоумении пожал плечами: “пойми этих женщин – то хочу, то не хочу”.

Он снова спал с ней в обнимку. Даже когда Дашка, спасаясь от лишнего тепла, отодвигалась, пихала его во сне руками, словно надоевшую, ненужную уже грелку, он цеплялся за рукав ее рубашки и не отпускал – хотел чувствовать, что она рядом. Только утром девчонка повернулась к нему спиной и опять прижалась, потому что огонь в очаге уже погас и в темную комнату стал проникать холод.