— Он оскорбил вас?

— Нет, нет! Но он был… Мне казалось… что он не мог уехать, не простившись со мной. Может быть… Зина, скажите правду: он любит вас? — умоляюще спросила Варенька.

— Нет, Варенька! Мы просто друзья с ним. Когда-то как будто любил, — спокойно ответила Зина.

— Помогите мне! — вдруг воскликнула Варенька. — Вы можете помочь.

В это время из гостиной донеслись тяжелые шаги и громкий голос:

— Есть кто живой?

Варенька быстро встала и распахнула дверь в гостиную.

— Можно к вам?

— Пройдите… товарищ! — вежливо пригласила Варенька.

На пороге вырос Федорчук. Кондрат Денисович был уже в зимней форме, чисто выбрит, благоухающий свежестью и здоровьем.

— Я до Варвары Карцевой, — взглядом разведчика скользнув по лицам обеих женщин, объявил Федорчук. — С донесением!

— Как? — даже не поняла сразу его тяжелый выговор Варенька. — Карцева — я!

— А що? Дивчина гарна! — хитровато мигнул глазами Кондрат Денисович. — А я вас где-то видел, — обратился он к Зине. — Вы — русская?

— Я тоже русская! — больше с испугом, чем с обидой отозвалась Варенька.

— Я не то хотив сказать: советская.

— Я служу в армии, — ответила Зина, рассматривая Федорчука и бросая быстрые взгляды на Вареньку. — Возможно, где и встречались.

— Вспомнил! Разведчик! — широко улыбнулся Федорчук. — Я бачив, значить, видел вашу карточку у майора товарища Рощина.

— Возможно! — зарделась Зина. — Вы служили с ним?

— Всю войну! Теперь по Указу Президиума Верховного Совета, — не утерпел он, чтобы не высказать своей радости. — Может, это письмо вам? — усомнился он.

— Нет… Это письмо мне, сударь! — быстро возразила Варенька. — Карцева — я!

Федорчук снял шапку, достал из-за отворота сложенный вдвое конверт, расправил и подал Вареньке.

«Здравствуйте, Варенька! — писал Рощин. — В Харбин попасть я не смогу. Варенька, вам нельзя оставаться в том болоте, в котором вы сейчас. Я знаю, то, что вы не поймете сознанием, подскажет вам ваше чистое сердце. Вы немножко заглянули в нашу простую и прекрасную жизнь: без светских условностей, без лоска и мишуры. Ее нельзя вместить ни в вашем особняке, ни в том Харбине, в котором вы жили до сих пор. Но я верю, что он будет другим. И мне хочется, чтобы вы нашли в нем место настоящего человека. Я полюбил вас, Варенька, и искренне желаю вам счастья!

Возможно мои советы вызовут улыбку, но они искренни.

На прощанье прошу, Варенька, возвратить мне мой поцелуй. Будьте счастливы! Ваш сударь Анатолий Рощин».

— Как он мог так! — воскликнула Варенька и бурно расплакалась.

— От тоби на! Раскисла дивчина! — недовольно заметил Федорчук. — Он живой, не умер! Знав бы, так и не заносил письмо.

* * *

Зина проснулась поздно и долго лежала в постели. Все это время она смутно чего-то ждала, на что-то надеялась. И хотя с некоторой досадой уверяла себя, что чудес не бывает, ничто уже не в состоянии изменить прошлого, она не могла убить в себе раздражавших даже ее надежд. Жди! Вот войдет отец и с чуть заметной иронией взрослого ребенку скажет: — «Жив твой поручик!» И каждый раз, заслышав его веселый голос, быстрые шаги, Зина внутренне напрягалась и вздрагивала. Уже несколько раз она собиралась уехать то домой, то в госпиталь, но все чего-то выжидала, чем приводила в уныние Георгия Владимировича. «Так же нельзя! — убеждала себя Зина. — Я сама плету паутинки надежды, сама в них верю, сама их рву…»

Решив, не сегодня-завтра уехать в свой госпиталь, Зина неохотно встала, вяло оделась. Подумав, тут же сменила платье на военную форму. «Любит ее Анатолий? — подумала она, натолкнувшись взглядом на Варенькину фотографию. — Или так же, как когда-то казалось и мне? Он просто ко всем одинаков и… безразличен! А Валя?.. Ты ничего не знаешь о Вале! Пять лет скитаний в сопках, она постоянно с ним… Зачем я обещала ей ехать в какой-то Сахалян? Право же смешно!» — подумала Зина о вчерашнем разговоре с Варенькой.

Вечером, после ухода Федорчука, с Варенькой приключился приступ истерики. Она смеялась, рыдала, умоляла Зину помочь найти Рощина, чтобы лишь только поговорить с ним. Он не может ее так жестоко обидеть. Наблюдать было мучительно, и в каком-то почти тоже полуистерическом состоянии Зина обещала поговорить с отцом о поездке в Сахалян…

Георгий Владимирович появился только перед обедом в превосходном настроении.

— Отбой, сорванец! — выкрикнул он еще с порога. — Нам с тобой приказано отвести свои войска за Амур! Знаешь, где теперь будет жить наша Евгения Павловна? На две тысячи километров ближе к Москве. — Опять хандришь?

— Папа! — не замечая недовольства отца, заговорила Зина. — Варенька Карцева… Девушка, которую поранили, хочет поехать в Сахалян к майору Рощину. А возможно, и в Советский Союз… Ей нужно помочь! — упавшим голосом объявила Зина. — Я тоже хочу с ней поехать.

— В свое время жены декабристов скакали в Сибирь на перекладных. Это было похвально.

— Папа, я не шучу.

— О-о, праведный! — пряча обиду на дочь, выдохнул Георгий Владимирович. — Во-первых, поездки в пределах Маньчжурии разрешают местные власти, а не командующие армиями, вопросами оптации ведает Харбинское консульство. Во-вторых, ты никуда не поедешь!