От меня не ускользает мрачное выражение на лице Фенна, когда Лукас произносит слова «за ужином». Моего братца нещадно бесит тот факт, что Лукас может проводить с сестренкой Слоан сколько угодно времени, пока самого Фенна держат на поводке.

– Ты дерешься? – спрашиваю я Фенна.

– Иногда, – говорит он, теперь глядя прямо перед собой и ускоряя шаг. – Если мне надо разрядиться.

– Чувак, Фенн беспощаден, – говорит мне Лукас. – Ты бы видел, что он один раз сделал с приспешником Дюка.

Фенн хмыкает, не оборачиваясь.

– Кто бы знал, что из уха может вылиться столько крови? – Он потрясенно качает головой. – И ведь я случайно туда попал.

– Ага, как же, – возражает Лукас. – Ты нарочно туда целился.

Фенн с невинной улыбкой смотрит на нас через плечо.

– Я бы никогда не стал бить человека в ухо. Это жестоко.

Должен признать, их разговор успешно вызывает у меня интерес к этим «боям». Чуть-чуть. Я все еще не согласен социализироваться. Но мне трудно представить моего симпатяжку братца выбивающим из кого-то дерьмо, уж тем более из Картера, правой руки Дюка. Я бы заплатил, чтобы на это посмотреть.

– И как долго уже собирается этот Богатенький Бойцовский Клуб? – с любопытством спрашиваю я, пока мы продираемся сквозь темноту.

– Много лет, – говорит Фенн. – Блин, да уже десятки, наверное. Иногда приходят ребята из других школ, для разнообразия. Но настоящая движуха происходит среди зрителей.

Я даже боюсь спрашивать, сколько денег эти придурки выкидывают, чтобы посмотреть на разбитые рожи друг друга.

– Гейб говорил, он однажды видел, как за одну ночь поставили пятьдесят тысяч, – говорит Лукас.

– Гейб… это твой брат, да? – уточняю я. – Предыдущий сосед Фенна?

– Ага. – Лукас немного сдувается и опускает взгляд на свои ноги, исчезающие в высокой траве. – Папа в этом году отправил его в армейскую школу.

Я вскидываю бровь.

– Что случилось? Он что, поставил «Бентли» на пару десятиклассников, выбивающих друг другу зубы?

– Слышно от него что? – встревает Фенн, повернувшись посмотреть на Лукаса.

– Нет, бро. Говорю же тебе, ощущение такое, словно папа кинул его в одиночную камеру, не меньше. Я с ним не говорил с тех пор, как за ним приехал фургон. – Лукас бросает взгляд на меня. – На торговле наркотой его поймали.

– И про причины твой отец больше ничего не сказал? – Фенн становится до странного настойчив, упорно выкачивая из пацана информацию, хотя тот явно не хочет об этом говорить. – Ты не слышал, чтобы они ругались или типа того?

– Нет, чел. Ты знаешь моего отца. Чем он тише, тем все хуже. Гейб вернулся домой вечером, а с утра его сумки уже стояли на пороге.

– И Гейб совсем ничего тебе не сказал, прежде чем уехать? Про то, как его поймали?

У Лукаса на лице написано, как он не хочет продолжать разговор, и мне даже становится немного жаль парнишку. Я знаю, что Гейб был лучшим другом Фенна, но, Иисусе, нельзя же так топить его брата, дай ему хотя бы вздохнуть.

– Далеко еще? – спрашиваю я, пытаясь сменить тему. – Ни черта не вижу…

Едва я заканчиваю предложение, как сквозь темноту до нас доносится призывающий свист.

Фенн с усмешкой оборачивается ко мне.

– Пришли.

Пройдя меж деревьев, мы выходим на полянку, где нас встречает полуразрушенная теплица, освещенная изнутри несколькими фонарями. Стекла потускнели от многолетних слоев пыльцы и гниющих на крыше листьев. Кусты и лоза обвивают всю постройку по периметру, карабкаясь по стенам и пробиваясь сквозь стекло.

– Школа много лет назад закрыла тут все и оставила разваливаться, – говорит Фенн, подходя к мутным силуэтам внутри. – Ходят слухи, что садовник сюда детей приводил.

– А я слышал, что это была женщина, и она покончила с собой, потому что учитель ее обрюхатил, но отказался жениться, – говорит Лукас.

Какая прелесть.

У входа Лоусон снова занимается своей наркоманской фигней, пока Сайлас что-то пишет в телефоне и делает вид, будто не замечает.

– Добро пожаловать на праздник жизни, джентльмены, – протяжно говорит Лоусон. – Надеюсь, ваши дела в порядке.

– Боже. Что это за вонь? – со стоном выдаю я, когда запах тухлого мусора и дохлого зверья вонзается мне в ноздри. У входа он становится лишь сильнее.

Сайлас поднимает голову от телефона.

– Около сорока лет плесени, гниющих растений, пота и говна енотов, – сухо отвечает он.

– Ты погоди, – ухмыляется Лоусон, каким-то образом кайфуя от происходящего, – внутри еще хуже.

Мы заходим внутрь, где народ набился, словно селедка в бочку. Снаружи было влажно, но внутри вообще невозможно дышать сквозь облака пота и тестостерона. Вода концентрированными каплями стекает по траве так обильно, словно мы стоим под дождем.