Шрифт:
Старик взял домру, ударил по струнам, прикрыл глаза, тихо запел:
Старый Инал умирал на лугу, под зеленой,покрытою лесом горою,вечно стоявшей межморем и пастбищем.Все сыновья из набегов вернулись,их раны слезами кровавят на лицах,горечью горькойи печей печальной.Юные внуки стоят и на вечный покойпровожают сурового деда,кровью залившегонедругов сёла.Каждый из них был достоин оружьявеликих адыгских воинственных предков,славой покрывшихгоры и долы.Старый Инал отдал саблю и власть над князьямилюбимому внуку Идару,барсоподобномухраброму воину.Кречетом быстрым летал над землею,чтимый богами удачливый воин,саблею предковискусно владевший.Люди соседних равнин и далеких ущелийясак уплатили Идару,главному князюхрабрых касогов.Лишь не склонились пред ним непокорные,вольнолюбивые, гордые русы,жившие в Тамтаракае,у самого моря.Их покорить поручил он дружинам своимво главе с великаном Ридадей,многосчастливыми сильным.В поле тот встретил одетые в бронь и кольчугиполки Удалого Мстислава,телом дородногорусичей князя.Зубром могучим встал гордый касожский силачпред веселым и храбрым Мстиславом,любым дружинеи смелым в походах.«Выбери, князь, среди русичей самого сильного,пусть он со мною сразится,громко сказал благородныйвоин Идаров Мстиславу. —Так сохраним мы дружины свои.Если он одолеет — возьмешь мою землю,щедрую, добрую,людям родную.Ежели я одолею — возьму все твое:и детей и жену молодую,светловолосую,голубоглазую».«Пусть так и будет, — степенно ответилМстислав Удалой великану Ридаде,воину храброму,зуброподобному. —Сам я бороться согласен с тобою сегодня,счастливый и храбрый Ридадя,лучший и верныйвоин Идара».Хомуня смотрел на изрезанные морщинами бледные руки старика, неторопливо перебиравшего струны, вслушивался в слова песни и чувствовал, как она все больше и больше захватывает его, заставляет вспоминать неудачный военный поход, в котором довелось участвовать ему в молодые годы.
Иногда Хомуня поднимал голову и встречался с взглядом адыга. Глаза у старика были добрыми и немного озорными, их, показалось Хомуне, никогда не покидала улыбка.
А старик потому и улыбался, что чувствовал, как сидящий перед ним человек, раб из далекой страны русов, для которого он пел, с участием слушает песню, волнуется. И это радовало старика, голос его становился крепче, пальцы увереннее перебирали струны.
Разом схватили друг друга за плечимогучие витязи в схватке смертельной,Мстислав УдалойИ Ридадя Счастливый.Горы сошлись и земля содрогнулась,шакалы примолкли, взревели медведи,честные витязи —славы достойны.Лисы сбежали, попрятались в норы,застыло на месте горячее солнце,ясное, теплое,жизнь стерегущее.Ветры притихли, слетелися вороны, стиснули зубыРидадя с Мстиславом,воин касожскийс воином русским.Беркут могучий парит над горами,спешат под утес молодые козлята,дети невинныесильных отцов.Стрепет пугливый в траве затаился,дрогнуло юное сердце у девы,любящей витязясамого лучшего.Боги следили за схваткой жестокойи втайне гордились своими сынами,русичем храбрыми сильным касогом.Рыба в пучине — стрела серебриста,но в цепкие лапы попала орлану,быстро летящемурядом с волною.Кровью полита земля молодая,повержен Ридадя дородным Мстиславом,сыном Владимира,светлого князя.Плакали девы над телом холодным,сникли от скорби знамена Идара,славного князяхрабрых касогов.Семьдесят лет и два года прошло,а у внуков в сердцах кровоточили раны,горькой обидойи мщеньем желанным.Войско собрали большое они и на помощьпризвали шесть тысяч аланов,конников быстрыхи смелых в бою.Серну настиг леопард длиннохвостый,трепещется горлинка в лапах сапсана,сокола быстрогос когтем железным.Стаи волков словно тучи клубились,под древними стенами Тамтаракая,светлого городарусичей храбрых.Черный могильник взлетел к облаками широкие крылья расправил над степью,алой зарею залитой,стоном наполненной.Сабли ломались, и гибли в боях сыновья молодые,и плакали вдовы,страшным объятыеужасом.Хаты горели, младенцы в дыму задыхались,в крови захлебнулась надежда,к жизни желаннойу русичей.Солнце померкло, погасли зарницы,лишь ветер полощет ковыль на дороге,память стоналапесней былинной.Хомуня сидел, низко уронив голову. Песня старого адыга совсем растревожила душу. Хотя в ней и рассказывалось о событиях давно минувших, Хомуне стало обидно, что здесь, в Тмутаракани, так нескладно все получилось. Где теперь они, потомки тех русских людей, которые жили когда-то на берегу моря? Может быть, они, проданные, как и Хомуня, в рабство, уже позабыли и язык свой или так же, как и он, тоскуя по своей земле, до сих пор мыкают горе где-нибудь на чужбине?
Хомуне показалось, что старик не окончил песню, оборвал ее на полуслове. Он поднял голову и в ту же секунду вскрикнул — тонкая плеть со свистом словно ножом, остро полоснула его по спине. Хомуня вскочил и увидел Омара Тайфура. Купец замахнулся еще раз, но не ударил, вяло опустил руку и молча пошел к каравану. Там все были готовы к дороге.
Старик зло посмотрел вслед Омару Тайфуру и громко сказал:
— Да постигнет тебя участь Тамтаракая, сарацин паршивый. — Старик поднял голову и сочувственно взглянул Хомуне в глаза. — Я буду молиться, чтобы судьба к тебе была благосклонной, русич.
— Спасибо на добром слове. У нас на Руси говорят: было бя счастье, а дни впереди.
Хомуня быстро набросил седло на спину своей лошади и догнал караван…
Радостные возгласы посла князя Бакатара возвестили об окончании пути. Хомуня, следом за Омаром поднявшись на вершину, где стояла крепость Хумара, увидел грозные башни с темными глазницами узких окон, высокие — саженей пять — стены крепости, увенчанные парапетом с частыми проемами бойниц, мощные, окованные железными полосами, деревянные ворота. Рядом — два облаченных в легкие кольчуги стражника. Ворота тяжело, со скрипом, открылись, и всадники, не останавливаясь, въехали на небольшую, тесно заставленную строениями площадь.
Хомуне сразу бросились в глаза даже не строения и не детинец, возвышавшийся справа, а родник на краю площади, у самой башни, недалеко от ворот. Неведомым путем вода сумела пробиться из каменных недр в самую высь и прозрачной струей вытекала из небольшой глиняной трубы в деревянное корыто, а затем отводилась такими же трубами куда-то в глубь крепости.
К детинцу, где находились дом князя и небольшая церквушка, прямо от ворот было не проехать, все завалено камнями — подновляли стену, — и посол Бакатара повел гостей кружным путем, по узким улочкам, между приземистыми, но длинными домами, протянувшимися вдоль крепостной стены, и княжескими конюшнями. В дальнем углу располагалась покрытая копотью кузница, тут же стояли двухколесные арбы, груженные плетеными сапетками с рожью, ячменем, просом и кукурузой, тушами заколотых животных, бревнами. Напротив, под навесом, скорняки выделывали бараньи шкуры, оттуда тянуло острым запахом кожи.
То ли посторонние люди редко бывали в крепости, то ли аланов привлекли яркие, роскошные одежды Омара Тайфура, но кузнецы и скорняки прекратили работу и молча уставились на иноземного купца.
Чуть в стороне Хомуня увидел еще один небольшой родник. Вода вытекала прямо из небольшого углубления между камнями и слабым ручейком уходила мимо скорняжной под стену крепости. У родника, присев на корточки, женщина в черных строгих одеждах ковшиком наливала воду в большой кувшин. Она лишь мельком взглянула на приезжих.
Через узкие ворота въехали в княжеский двор. Бакатар, встретивший гостя у порога, оказался веселым и гостеприимным человеком. То и дело приглаживая широкие усы, он громко смеялся, и смех этот был довольно приятным. Князь часто заглядывал гостю в глаза, будто хотел удостовериться, правильно ли понял его собеседник. После взаимных поклонов и приветствий пригласил Тайфура к столу, уставленному дымящимся мясом, фруктами и напитками.
Во время обеда Хомуня стоял позади Тайфура, часто сглатывал слюну, толмачил машинально, почти не вникая в смысл беседы. Омар рассказывал князю о Херсонесе и Трапезунде, о землях, расположенных в низовьях Куфиса, о людях, населявших эти земли. Бакатар слушал внимательно, лишь изредка задавал купцу вопросы, интересовался обычаями народов, их правителями. Но когда узнал о намерении сарацина идти в Дербент, встревожился: