— Ты понимаешь, как же справедлив Директор?

— Да прям? В каком месте? Когда он Шубу завалил без разговоров и объяснений — это справедливо по-твоему?

— Конечно. С этим толстым вообще не надо было сюсюкать. Правильно. Это ж вообще не человек даже. По-людски только с людьми можно.

— Нет, ну тот, конечно, сволочь та ещё, но ведь человек же. Можно же как-то по-другому было.

— Чего?! — вмешался женский голос. — По-другому?! Жалко, что Директор о его делах поздно узнал, этого урода ещё раньше надо было кончать!

— А чего он тебе сделал-то? — спросил второй. — Тебя-то это вообще никак не трогало.

— Ты что сказал, уродец?! — её голос звучал напряжённо и сдавленно. — Я тебе сейчас череп обглодаю, мелочь!

— Настя, Настя! — сразу вмешался первый. — Ты не слушай его. Он же пьяница, забывает всё. Как себя-то звать не всегда вспомнит. Отпусти. Замараешься только. Шуба сам давно напрашивался, вот и получил своё. Это все знают. А этот просто пьяный был, забыл.

— Сам он — говно полное, и мясо его блевотное было. Мразь сквозная!

— Ну, я людей не ем, тут ничего сказать не хочу, — стал оправдываться первый. — Но поступками его я крайне недоволен.

— Ты просто не любишь людей, очкарик, — было понятно, что женщина швырнула второго беднягу в сторону. — А пора бы уже. В такое время.

— Настя, я не согласен. Я их по-другому люблю, как людей, а не как еду.

— А я тебе и не про еду говорю, — удивилась его непониманию та. — Про людей. Их вообще мало осталось, так, еда в основном, и та гнилая.

— Ох, как красиво ты сказала, — восхитился тот. — Да чему я удивляюсь? Всё же просто! Красивый человек, красивые слова.

— Успокойся, очкарик, — слышно было, как тот крякнул от её объятий. — Тебя я люблю, как человека. С тобой интересно. Ты умный.

— Да. И почему-то уверен, что совсем не вкусный.

Дальше этот диалог затерялся во множестве других голосов, проникающих в цистерну и превратившихся в угнетающий галдёж. До того момента, как всё утихло, казалось, что все живущие тут собрались на площади, даже дети и старики. В один момент они быстро утихли, и стал слышен голос только одного человека, судя по всему, стоящего где-то высоко и достаточно далеко отсюда. Обычную речь оратора было не разобрать, но вот призывные фразы, в силу своей громкости, хорошо воспринимались даже внутри глухой цистерны. Яркие лозунги: «И мы заберём своё!», «Мы хозяева этой земли!», «Рейдеры — наше всё!», «Месть, кровью врага смоет наше горе!», приветствовались людским ликованием: «ДА!», «УРА!» и т. п. А чаще всего звучал: «Чужой может жить только рабом!».

Полчаса призывных речей и ликований народа закончились и все стали суетливо разбегаться по собственным делам. Видимо, следующий день начнётся решающим боевым походом. Через несколько минут в открывшийся заливной люк заглянула лохматая морда надзирателя.

— Живой? — с яркого света он не сразу смог разглядеть пленника и шумно втянул воздух ноздрями. — Ага. На вот, еды тебе дали. Вечером к Директору оба пойдёте, судьбу вашу решать будет. Так что подумай, как вести себя будешь, чтоб продлить свою жизнь.

***

Сливное отверстие у цистерны было диаметром не больше ладони и закрывалось только изнутри связанной в узел тряпкой, поэтому человек внутри сам решал, когда проветривать своё помещение, и смотрело ровно вниз на землю, где до травы было меньше метра. Благодаря такому расположению человек мог не только справлять в него физиологическую нужду, но и примерно ориентироваться во времени, глядя на отражённый солнечный свет.

Сумерки, жители готовились ко сну, и поэтому суета вокруг становилось тише. Кто-то молча, тяжело сопя носом, приволок тяжёлый мешок и бросил в ту самую траву под сливное отверстие. Минут через десять тот же усердный молчун, уже волоком, добавил ещё один мешок. Затем ещё пару, с такой же периодичностью. Человек в цистерне допускал, что это являлось отхожим местом и жители избавлялись от мусора. Обзора через отверстие было недостаточно, чтобы хорошо разглядеть принесённое, но свежая кровь, просачивающаяся через ткань, и пуговицы как-то сразу уменьшили варианты в определении. Трупы. Послышались легкие шаги по деревянному помосту, который специально был сооружён для свободного доступа к люку автоцистерны, лязгнул запирающий механизм и внутрь устремился прохладный воздух. Тот, кто открыл люк, не показываясь, коротко прошептал: «Вылазь. И очень тихо уходи туда, где солнце прячется. Там забор. Меня подожди. Другая сторона. Тихо надо». Дальше было слышно, как человек спрыгнул с помоста и тихо удалился.

Он впервые за эти дни вылез наружу и, неожиданно для самого себя, не захотел вставать на ноги. Вытянувшись, он лежал, наслаждаясь мгновением. Затёкшее тело гудело и наотрез отказывалось слушаться разума, который торопился покинуть это место. Через несколько мгновений он всё же поднялся, закрыл люк своей тюрьмы и спустился вниз. Под цистерной лежали четыре мужских трупа с перерезанным горлом. Обыскав их, человек вооружился кортиком и тяжёлой штуковиной — гибридом топора и кувалды. Он так и не смог понять, кто был его невидимым союзником, но уверенно решил поступить, как было предписано тем, и последовал к западному забору. Сумерки окончательно уступили место тёмной ночи, тонкий месяц слабо пробивался сквозь лёгкую облачность. Поселение затихло, где-то в глубине его были слышны басистые разговоры мужиков, иногда взрывавшиеся коротким смехом. В нужном направлении же царила полная тишина.

Человек максимально тихо выбрался из центральной части и направился к западной стороне. Там перед ним открылся пустырь, на котором была заброшенная стройка, начатая ещё до войны. На фундаменте кирпичная кладка подняла стену около полуметра, в некоторых местах стоял металлический каркас из двутавровых опор. Внутри периметра земля густо заросла бурьяном. За этим не состоявшимся строением, метров через шесть, был тот самый глухой забор поселения. И как раз в этом промежутке какой-то человек пытался зажечь факел. Судя по всему, караульный, который, обходя свою территорию, что-то обронил и не может отыскать в темноте. Беглец затаился, наблюдая за ним. В голове разрабатывался план с обезвреживанием часового и преодолением высокого препятствия.