— Она выставлялась здесь по протекции Марка. Все договоренности выполняла в срок, быстро начала приносить мне деньги. — Она разводит руки в стороны и снова сводит их в легком хлопке. — У меня не было к ней претензий.

Да что ты? А то, что Федорцов сделал ей предложение?

— Но вы не очень огорчились, когда она с вашим сыном рассталась.

— Я не смешиваю работу и личные взаимоотношения. Это называется профессионализм, девочка.

Меня коробит от ее небрежного обращения, но я стараюсь спокойно говорить дальше.

— А какие у нее были отношения с сотрудниками галереи?

— Рабочие. — Мне кажется, ее забавляет наш разговор. Она смотрит на меня, как гиена, раздумывающая, сожрать добычу сейчас или немного поиграть с ней. — Художники появляются здесь крайне редко. Большую часть времени они проводят в одиночестве дома или в мастерских. Вряд ли она обзавелась здесь врагами. К чему эти вопросы? Я тогда сразу сказала следователю, что Анастасия сбежала.

Сцепляю руки за спиной и удивленно дергаю подбородком. Лидия Владимировна продолжает:

— Может, решила новую жизнь начать. Кто знает, что у человека в голове.

Я судорожно соображаю. Даже если она что-то и знает, то ничего мне не скажет. Но в одном она права: Свечка приносила ей хорошие деньги. Ее картины прекрасно продавались. У Насти были свой стиль и умение смотреть глубже, чем другие.

Она быстро начала зарабатывать неплохие деньги: сделала маме ремонт, обновила всю кухонную технику, оплачивала мне на каникулах лучших репетиторов. У нас в глуши никого, кроме старенькой учительницы по английскому, не найдешь, а математичка живет на грани нервного срыва от одних каникул до других.

— Спасибо. — Я не заметила, как начала кусать губы. — Я пойду. Хорошего вечера.

Прохожу по пустому коридору вдоль нескольких дверей и снова попадаю в эпицентр торжества. Мимо снуют официанты в розовых рубашках. Несколько девушек делают селфи у стены, украшенной цветами.

Решаю не искать Анюту, ограничусь сообщением с повторной благодарностью за приглашение. Чувствую разочарование — сама не знаю, что я надеялась услышать от Федорцовой.

Накидываю куртку и встречаюсь взглядом с Марком Николаевичем. Он стоит в обществе блондинки, с которой приехал, и какого-то мужчины с огромным животом. У него умные и холодные глаза. Мне никогда не понять, что у него на уме. Способен ли этот человек испытывать чувства? Умеет ли любить или сострадать?

Киваю ему и выхожу на улицу. Город окутали сумерки. Иду по освещенной фонарями улице, чувствуя себя бесконечно одинокой.

Через полчаса я захожу в забегаловку рядом с домом. Здесь сомнительная публика, пластиковые столы и частые драки, но очень вкусно и дешево. Беру две котлеты по-киевски, пюре, овощной салат и, вспоминая о Наташе, заказываю еще куриный бульон.

Пока жду заказ, веду плечами от сального взгляда небритого мужика за красным столом у окна.

Спустя десять минут благодарю продавщицу, закутанную в дырявую шаль, и иду домой. Собираюсь позвонить в квартиру Антошки, но замечаю, что дверь моей собственной квартиры приоткрыта. Сердце сразу же начинает стучать где-то в горле, а по спине бегут мурашки.

Свет не горит ни на лестничной клетке, ни в квартире. До меня долетает только звук работающего где-то телевизора. Делаю пару шагов к двери, прислушиваясь. Дышу так громко и тяжело, что сама пугаюсь. Внутренний голос вопит: «Беги, дура!»

Сколько раз я видела подобные сцены в кино? Мне всегда казалось, что в данной ситуации все очевидно: нужно позвонить в полицию, но никак не совать свой глупый нос туда, где может поджидать опасность. Звучит логично, но я, как зачарованная, продолжаю двигаться дальше.

Слышу стук сердца и скрип резиновой подошвы ботинок. Осторожно приоткрываю дверь, опускаю пакеты на пол и делаю еще несколько опасливых шагов вглубь квартиры.

Чувствую чужое присутствие за секунду до того, как вижу в отражении зеркала в прихожей темный силуэт за спиной. Не успеваю повернуться, как что-то тяжелое обрушивается мне на затылок. Чувствую острую боль.

«Поздравляю, Инга, допрыгалась», — последнее, что успеваю подумать, прежде чем меня забирает в свои объятия темнота.

6

— Инга … Инга, — доносится издалека мужской голос, вытягивая меня из черноты.

С трудом разлепляю глаза. Надо мной нависает расплывчатое лицо Федорцова. Моргаю несколько раз: электрический свет режет глаза. Затылок пронзает острая боль. Прикрываю веки и открываю глаза снова. Его лицо обретает более отчетливые черты. Вижу широкие брови — на несколько тонов темнее, чем волосы, — ямочку на подбородке и пробивающуюся щетину. Я впервые имею возможность рассмотреть его так близко. Марк Николаевич обеспокоенно ощупывает взглядом мое лицо. Чувствую теплую ладонь на щеке.