– К счастью, ты не пострадала, – пробормотал он, прижавшись губами к ее уху. – Мы поссорились, и я никогда бы себе не простил, если бы не смог перед тобой извиниться.

Хульда осторожно высвободилась из его объятий.

– Прости меня, – прошептала она, вытирая глаза, и громко засопела. По ее хрипловатому голосу было слышно, как трудно дались ей эти слова. Она всегда была такой, гордой и упрямой. – Я наговорила тебе много глупостей, Феликс. Прости меня.

– Я всегда тебя прощаю, Хульда. Разве не за это ты меня презираешь?

Девушка торопливо покачала головой, но Феликс прекрасно знал, что прав. В глазах Хульды он был слабаком, потому что любил ее, несмотря на то, что она обращалась с ним как с тряпкой. Но Феликс ничего не мог изменить: они оба такие, какие есть.

– Ну, полно, забудем об этом, – весело сказал он. – Заходи, переоденешься. А потом я осмотрю рану у тебя на голове.

Она отмахнулась.

– Мне до дома рукой подать.

– Пусть и так, но я не оставлю тебя одну в таком состоянии. Как знать, вдруг рана серьезнее, чем кажется, и ты потеряешь сознание, когда пройдет первоначальный шок?

– Кто из нас разбирается в медицине, я или ты? – спросила Хульда, но на ее бледном лице промелькнула тень улыбки. Феликс без лишних слов приобнял девушку за талию – она привычно прижалась к нему – и повел в кафе, где лежал запас бинтов и форменных платьев для официанток. «К тому же Хульде не помешает выпить чего-нибудь покрепче», – подумал он.

Они вместе вошли в темноту помещения, Феликс включил маленький светильник у стойки, и внезапно ему показалось, что последние четыре года были просто дурным сном. Они с Хульдой, как и прежде, стояли в кафе, только вдвоем, и теплое сияние светильника словно окутывало их защитной пеленой.

Феликс открыл было рот, но Хульда предостерегающе покачала головой, и он промолчал.

В следующую секунду за окном разверзлись свинцовые тучи, весь день нависавшие над городом, и на землю водопадом обрушился дождь.

За ночь головная боль превратилась из острой в тупую и теперь должна была сопровождать Хульду в течение всего грядущего дня.

Вчера они с Феликсом допоздна сидели в сумерках пустого кафе. Хульда тщательно вымыла волосы в ванной комнате для персонала и позволила Феликсу осмотреть себя. Вместе они решили, что ей не нужно обращаться к врачу: она отделалась аккуратной шишкой. Однако Феликс настаивал на том, чтобы Хульда пошла в полицию и сообщила о случившемся, но, встретив сопротивление, через некоторое время сдался.

В конце концов, с тоской подумала Хульда, кому как не Феликсу знать: она упрямая и всегда делает только то, что хочет.

Хульда не спрашивала Феликса о белокурой девушке, с которой он встречался, а сам он ничего не рассказывал. Весь вечер они кружили вокруг этой темы, как кошки – вокруг кастрюли с горячим молоком. После двух порций коньяка Хульда наконец ушла домой, одетая в форменное платье официантки с полосатым фартуком и в пальто, которое несколько месяцев назад забыла в кафе одна из посетительниц. Проспала она до полудня – глубоко и без сновидений. Хульда смутно припоминала, что с утра пораньше к ней заходила госпожа Вундерлих, квартирная хозяйка, но после ее ухода девушка снова закрыла глаза и уснула.

Теперь Хульда в одной рубашке стояла перед умывальником и тщательно смывала с тела остатки речной воды. Закончив, внимательно осмотрела свое отражение в зеркале. К счастью, следы событий последних дней не бросались в глаза. Шишка на голове была скрыта под волосами, рана затянулась корочкой и уже начинала шелушиться. Отек на губе, которую Педро разбил перстнем с печаткой, несколько спал. Можно возвращаться к работе.

Хульду ждала пациентка, беременная женщина по имени Хедвига Херрман, чей ребенок должен был родиться через три недели. Она с мужем были счастливчиками, жившими в красивом большом доме на Моцштрассе. Густав Херрман владел процветающим молочным магазинчиком, который находился на первом этаже этого дома, а сами супруги с двумя своими маленькими дочерьми занимали задние комнаты. В роскоши они не купались, но жилище их было чистым и опрятным.

Хульда на цыпочках прокралась мимо комнаты госпожи Вундерлих. Сегодня ей пришлось надеть зимние сапоги, в которых было слишком жарко. Возможно, вещи Хульды до сих пор лежат на берегу Ландвер-канала, но после вчерашнего она боялась туда возвращаться: слишком опасно. Нужно попросить, чтобы кто-нибудь отправился с ней. Первым делом Хульда подумала о Феликсе, но потом почувствовала угрызения совести и покачала головой. Вчера он достаточно для нее сделал. Когда она наконец научится обходиться без Феликса? В конце концов, разве не ее стремление к свободе и независимости привело к их разрыву? «Нет, – со стыдом подумала она. – Хватит лгать хотя бы самой себе». На самом деле Хульда просто боялась – безумно, до потери сознания, до трясучки боялась, что однажды разочарует Феликса и он ее разлюбит. Как она могла дать обещание, которое навсегда изменит его жизнь – и ее тоже? Феликс был хорошим человеком – слишком хорошим, бесхитростным, прямым. А Хульда – нет. Она была неправильной, привыкшей идти по жизни окольными путями. Ее снова и снова охватывала эта ужасная печаль, которая, как она знала, в конце концов утянула бы за собой и Феликса. Нет, так будет лучше.

Спустившись во двор, Хульда застыла как вкопанная. В углу, там, где девушка обычно оставляла свой велосипед, в лучах полуденного солнца лежало что-то коричневое. Ее саквояж с инструментами! А рядом аккуратно стояли начищенные до блеска стоптанные туфли.

Хульда бросилась к саквояжу. Ручка привычно легла в ладонь, и в груди поднялось чувство безмерного облегчения – Хульда как будто снова стала целой. Открыв саквояж, она обнаружила, что все на своих местах. «Значит, напали на меня не потому, что хотели забрать дорогие инструменты», – подумала она, ощутив беспокойство. Сверху лежала небольшая записка, написанная хорошо знакомым почерком. «Саквояж стоял на траве рядом с туфлями. Велосипеда нигде не было. Твой Ф.».