– Так что же делать будем, Павел?
– обращается гость к худощавому мужчине с тонким живым лицом.
– Ситуацию я тебе обрисовал. Вмешиваться нам теперь ни во что не стоит. Пусть все уляжется...

Тот, кого он назвал Павлом, думает, постукивая кончиками пальцев по колену.

– Знаешь, Мирон, - отвечает он наконец, - я бы положил на все это, если бы... Если бы знать, кто из "Руна" вынес наш разговор? Кто Крота навел? Выходит, нигде людям уже и посидеть нельзя, чтобы назавтра любой дурдизель в Москве об этом не знал?

– Выяснять западло...
– откликается гость.
– Я уже разогнал всех в "Руне". Зяма, ну, знаешь, Хохол, подыщет на замену ребят. Теперь сам каждого просвечу. А там видно будет, кто... Но ты зря о Кроте так. Он парень с понтами, со связями, не Лесной... "Бригада" сильная у него. Думаю, адвоката твоего он держит. Вот только где?

– Баба мне опять звонила, - хмурится Павел.
– Отчаянная баба. Другая бы давно скурвилась от страха, а эта - нет. Достал ее, видно, муженек.

Павел усмехается и наливает гостю холодного чая из термоса, стоящего перед ними на легком пластмассовом столике.

– Жарко!

Они замолкают надолго, смакуя ароматный напиток, а потом гость говорит:

– Так бабе что, отлуп?

– Нет.
– Павел улыбается.
– Я ей ждать приказал. Сейчас Китаец искать начнет, кто на его гэбэшника посягнул, а мне Крот нужен, срочно нужен, Мирон. Как бы он Ефрема не пришил, вот тогда действительно - все.

...Елена видит красные, налитые гневом глаза мужа и никак не может сообразить, зачем он пришел к ней с утра, что хочет ей сказать?

"Неужели Ефрем погиб?" - пугается женщина, но тогда, наоборот, он пришел бы к ней с радостной мордой, он смеялся бы, праздновал победу.

А сейчас Артур Нерсесович в таком состоянии, будто он разорился, потерял все и теперь пришел сообщить ей об этом.

Она не выдерживает его взгляда и спрашивает, не случилось ли что, но он упорно молчит. От него несет коньяком и ненавистью. Каждой клеткой своей женщина ощущает это. И ей страшно от неизвестности, ей вдруг начинает казаться, что он явился убить ее.

– Не молчи, Артур, - молит она.
– Я же вижу, что-то случилось...

– Твой Ефрем... или как там ты его зовешь, Ефремчик?

Елена хватает сигарету с ночного столика и садится на кровать, закуривает. Что ей сказал ласковый голос не видимого ею никогда Павла Сергеевича: "Держитесь, мадам, терпение и выдержка".

Она опускает веки и слушает свое сердце: тук-тук... Надо держаться. Только так.

А муж продолжает:

– Так вот, Ефремчик, попавший в руки моих, как я понимаю, "друзей", выложил им все, что знал. Ты слушаешь, что я говорю? Вчера они напали на Армена, он чудом спасся, убита его любовница... Как тебе это нравится?

– Они его пытали...
– шепчет Елена, чувствуя, что комната плывет и кружится перед глазами.

– Пытали?
– Аджиев смеется. Она давно не слышала его смеха, да еще такого заливистого. Артур Нерсесович смеется искренне, от души, прихлопывая ладонью правой руки по колену. Елена не понимает Причины этого смеха, и ее охватывает озноб.

– Ну, ты рассмешила меня.
– Аджиев вытирает глаза. Лицо его прояснилось. Перед Еленой совсем другой человек, что-то добродушное мелькает в его глазах.
– Я давно так не смеялся. Ты, Ленка, бесподобна! Всегда любил тебя за непроходимую наивность. Знай, дорогая, что твой любовничек из тех, кто дрожит за свою шкуру, его пытать не надо. Голос повысили, и он готов, на карачках приползет. Неужели ты, умная женщина, до сих пор этого не поняла? Он самовлюбленный эгоист, альфонс, в сущности. Тьфу.

Аджиев плюет в сердцах на дорогой ковер и растирает плевок ногой.

Елена, вся красная, потерянно молчит и курит, беспорядочно затягиваясь.

– Говори немедленно, с кем он был связан? Ты знаешь, ты должна знать...
– внезапно кричит Артур Нерсесович, вставая, и нависает над сидящей Еленой: - Говори!

Он бьет ее по щекам раз, другой, сигарета падает и катится по покрывалу. Аджиев подхватывает ее. Теперь ее острый дымящийся кончик устремлен прямо в грудь женщины.

– Говори!
– шепчет он.

Елена видит бездонные черные глаза, а там - ни тени сомнения, ни грамма жалости, только холодный яростный огонь.

– Оставь меня, - шепчет она.
– Пощади, я беременна.

И теряет сознание.

Шклявый Мотя, изнеженный педераст, не пользовался бы таким почтением в преступной среде в прежние времена, но времена переменились. Теперь Мотя чувствовал себя абсолютно уверенно, ему не надо было скрывать свое пристрастие к лицам одного с ним пола, и тем более благодаря этому пристрастию он теперь приобрел такие высокие знакомства и таких влиятельных покровителей, что перешел из разряда заурядных квартирных воров в наводчика, истинного "теоретика" квартирной кражи. Около него, в глубокой тайне от мира открытого, сформировалась сплоченная и хорошо организованная группа тех, кто выполнял "черную" работу, руководимую и направляемую Мотей. Он бывал в самых разных московских домах, в мастерских художников, посещал дачи и элитные клубы сильных мира сего, подпольные бордели и мафиозные кабаки. И везде - примечал, запоминал, оценивал. И лишь потом строил планы, где учтена была каждая мелочь, любой микроскопический нюанс, чтобы те, кто приходили по его следам, могли действовать наверняка.