Конечно, теперь он выложил все. Раскололся полностью, как сказали бы его бывшие подзащитные. А ведь его не вынуждали на это, не задавали прямых вопросов, не лезли в душу с намеками.

В респектабельной обстановке элитного клуба он впервые ощутил себя подследственным, который в ожидании неминуемого наказания одержим паническим желанием скостить срок и потому вываливает "гражданину начальнику" всю подноготную.

Ефрем Борисович не узнавал свой голос - заискивающий и жалкий; он чувствовал, что у него угодливый взгляд, а спина непривычно горбится.

После беседы он был похож на спущенный детский шарик. Сморщенная резинка, тряпочка.

Его похвалили за толковый рассказ.

– Вот только...
– Лысый смотрел на него ласково, как добрый доктор на трудного больного.
– Два вопросика, Ефрем Борисович... Один, можно сказать, основной, а второй - так, мелочевка. Может, мы его и опустим.

При этом он взглянул на Бородатого, и тот согласно кивнул.

– Общество у нас цивилизованное, - продолжал Лысый, попивая чаек и не забывая прихватить птифурчик из фарфоровой корзинки.
– Законов всяких умных полно. Нам бы с вами, так сказать, между собой закончик принять. Ну, скажем, о разделе прибылей. Дело-то нешуточное закручивается. Кто-то рискует, кто-то среди заграничных пейзажей купоны стрижет...

– Да, да, - закивал Раздольский...
– Это, конечно, я понял...

– Вы-то поняли, - Лысый разулыбался совсем уже приветливо, - но ведь финансы-то не у вас? Не у вас, уважаемый Ефрем Борисович... А здесь решить, как в аптеке, надо. Свобода - удовольствие дорогое.

Раздольский предполагал, что именно так и встанет вопрос. Но теперь понял: их с Еленой обдерут как липку. Он-то, конечно, не считал, что жизнь этого козла, Аджиева, стоит так дорого.

– Мне посоветоваться надо, - пробурчал он тогда.

И его отпустили. Посоветоваться. И желательно до отъезда.

Он начал гадать, как ему устроить встречу с Еленой, но тут неожиданно женщина позвонила сама и без лишних слов и всяких объяснений назначила ему свидание на завтра около метро "Кропоткинская".

– Погуляем пешком, ладно?
– добавила в конце.

Это был день накануне его отъезда в Англию, и он запомнился Раздольскому такой прозрачностью, какая очень редко бывает у летнего неба, без дымки, без облачка, необъятная синь, которая словно растворяет все роковые ошибки прошлого, а в грядущем сулит черт знает что... Давно он не помнил такого упоительного дня. И когда они ехали в сторону Пушкинской, даже чахлые бульвары благоухали свежестью и весной. Но не только погода украсила этот день. Елена, хрупкая и кроткая, в воздушном шарфе, вся светилась тихой радостью, будто пришла на первое свидание.

– Он снял с меня охрану, - сразу выпалила она.
– Представляешь, я совершенно свободна... Могу идти, куда хочу...

Она была похожа на проказливую девчонку, которую родители впервые выпустили во двор одну.

– Господи, я и не подозревала, какое бремя несу, - смеялась Елена, схватив его под руку.

Они сошли с троллейбуса на Пушкинской и направились по бульварам к Трубной.

Ефрем Борисович не стал говорить, что сам-то он с утра проделал ряд манипуляций, чтобы оторваться от наблюдателей. Правда, теперь и за ним слежка была неназойливой. Видно, Аджиев знал, что он уезжает.

Рядом с Еленой, слушая ее голос и смех, видя ее прозрачные яркие глаза, Ефрем Борисович переживал чувство, какое испытывает человек, нашедший то, что считал потерянным. Женщина будоражила и увлекала его в омут сладостных страстей, ему хотелось бесконечно целовать ее коралловые губы, тонкие пальцы, прижаться лицом к груди. И забыться... Как будто и не было этих жутких месяцев страха, ожиданий разлуки, смерти, конца всего...

Он надеялся, что друг его, художник, живущий на Чистых прудах, дома и даст им приют. И впервые после всего пережитого и с надеждой на будущее он обнимет ее, желанную, истосковавшуюся по его ласке.

Они приближаются к Тургеневской, и Елена понимает его тайный замысел. Она теснее прижимается к нему и шепчет, заглядывая снизу в глаза:

– Ты думаешь, нам удастся побыть вместе? Да? Ефремушка...

У него дрожат губы. Он молчит. Он боится спугнуть охватившее его счастье.

Потом, после всего, они, обессиленные, лежат на допотопной железной кровати, накрытой истертым шелковым ковром. Ефрем Борисович курит и смотрит на розовеющее под лучами пробивающегося сквозь штору вечернего солнца прекрасное тело. На белокурые пряди волос, разметавшихся по подушке. На беззащитный изгиб тонкой руки, прикрывающей грудь...

Он не отдаст ее Аджиеву. Он готов на все...

– Жемчужина, - шепчет он.
– Ты моя драгоценная жемчужина...

Елена поднимает голову и смотрит на него.

– Ты ведь что-то сделаешь, правда?
– говорит женщина.

– Я уже сделал...
– Он замолкает на миг.
– Нам придется многим пожертвовать...

– Да пусть все идет прахом...
– она машет рукой, - лишь бы... Видишь...
– Елена показывает ему синие пятна на бедрах, - Сколько же можно терпеть это... Я не выдержу. Ты уезжаешь...