Кизерим умирает. Он ещё шевелится, даже идёт куда-то в сторону штаба, но в его движениях появляется неустойчивость существа, стремительно теряющего силы. Чёрная лимфа хлещет из перерубленной конечности, а брюшко опало и напоминает мокрый бумажный пакет. Юдей наблюдает за богомолом, одновременно пытаясь дать название тому полю вариантов, что ещё секунды назад кружило в её голове, выстраиваясь в цельную картину. Она до сих пор может рассмотреть его внутренним взором. Рисунок напоминает что-то, но слово вылетело из головы.

«Ты только что победила кизерима, девочка, — говорит внутри Юдей Хак. — Не будь к себе так строга».

Всё ещё погруженная в мысли, охотница медленно бредёт вслед за богомолом. Её внимание привлекает большой чёрный орган, который лопнувшее брюхо кизерима исторгает последним. Подойдя ближе, женщина с ужасом различает человеческие очертания, и, несмотря на поднимающуюся волну дурноты, продолжает завороженно смотреть на полу-переваренного человека.

«Он проглотил его целиком».

Её рвёт. Дурнопахнущее зеленовато-белое пятно расплывается под ногам и Юдей отступает назад. Неожиданно всплывает слово:

«Паутина!»

>>>

Охота напоминает прятки, где вода-фюрестер в любой момент может оказаться жертвой.

На счету Хэша бесчисленное количество вылазок. Он успел неплохо изучить Хагвул, даже, в каком-то смысле, понять его, это чудовищное нагромождение глины, кирпича и цементного раствора, раскинувшееся на берегу и окружённое с трёх сторон горами. Гигант украдкой заглядывал в окна и смотрел на то, как живут местные. Иногда ему случалось натыкаться на забродивших пьяниц и тогда он прятался, но молва о Душегубе, человеке с синей коже, всё равно разнеслась по улицам и стала городской легендой. Совсем редко он катался в крытом мобиле по улицам днём, и тогда его поражали шум и гам, стоящий в любом месте, где собиралось больше трёх людей.

В какой-то мере Хэш любит Хагвул, хоть и считает его слишком суетным, большим и неустроенным.

«Остальной Хаолам может быть хуже, или лучше. Но моё место здесь», — решил он однажды и успокоился. Его ничуть не волнует возможность отправиться в путешествие и выбраться за пределы города, ставшего ему родным по необходимости. Посмотрев на то, как живут люди, Хэш сделал закономерный вывод, что примерно так же они живут и во всех остальных местах, разве что с поправкой на местные обычаи и цвет одежд. Среди обитателей Хаолама он всегда чувствовал себя одиноким, даже Хак, заменившая ему мать, всё равно отстояла от него на то мнимое расстояние, на которое и любой другой человек отстоит от выходца из другого мира. Охотник давно свыкся, но нечто вроде крошечных шипов, засевших в пальцах, продолжают болеть при мысли о том, как сильно он отличается от окружающих.

Хэш также свыкся с ролью защитника простых людей. Сросся с нею. Надежды на возвращение «домой» разбивались о сухой язык отчётов: «разумных форм жизни в мэвре не обнаружено». Хэш был единственным, кого СЛИМ нашёл за всё время экспедиций.

Но теперь, после видения, уверенность и решимость Оумера пошатнулись. Тебон Нуо обитаем, и его ждут на той стороне. Кто знает, может там он сможет, наконец, обрести недостающую часть себя, некий инструмент, который разрушит барьер между ним и остальным миром. Всеми мирами.

Хануал поднимается в воздух, невидимый никому в этом мире, и мелко подрагивает, отправляя сигналы во все стороны. Они похожи на волны, гонимые ветром туда-сюда. Хасса-абаб не даёт картинки, лишь позволяет вычислить приближение кизерима.

Хэша пугают возможности хануала. Знания, что он получает из Кодо обращают ментальный щуп в могущественное оружие, с помощью которого можно подчинять умы любого живого существа. Гигант украдкой пробует прочесть мысли людей, но пока у него не получается. Что-то не сходится на тонких уровнях и щупальце будто соскальзывает с человеческого сознания. Зато, у него получилось тогда «поговорить» с тцарканом-бунтарём, и это чуть не убило его. Он, буквально, на несколько минут стал им и ощутил, каково это — быть тцарканом. Оказывается, они помнят всё, что случилось с их предками. За короткий срок Хэш испытал и познал всё то огромное прошлое, что тцарканы наследуют от родителей. Они вчитываются в свои гены, в память, записанную тонкой вязью веществ, для которых ещё не придумано название. Тогда в лаборатории тцаркан, ощутив, наконец-то, родственное существо, рассказал ему всё, а охотник слушал, потому что не знал, как его остановить, как разорвать связь и убрать щупальце.

Теперь Хэш знает.

Он пробирается по улицам всё дальше, а хануал бдительно наблюдает за пространством вокруг. Несколько секунд он чувствует Юдей, которая пульсирует, образуя на поверхности ментального слепка своего разума острые, хрупкие иглы. Хак, идущая рядом до ближайшей развилки, наоборот — непроницаема. Слепок разума старой охотницы, чёрный и плотный, походит на маленькое пушечное ядро.

Сознание Хэша разделяется на две части: одна ощупывает пространство, другая свободно барахтается в бурных мыслительных потоках.

«Вызволение? — размышляет он, вспоминая сон-видение. — Что это? И почему он так зол на людей? Они ведь… спасли меня. Почему отец столько лет избегал кхалона, почему не послал весточку, не оставил знак?»

Мысли смещаются к Юдей, и Хэш вновь ощущает странную теплоту в груди.

«На своём ли она месте? — думает он. — Ей была суждена другая жизнь, нормальная. А теперь…»

Уличный фонарь высекает её лицо из ночной тьмы грубыми ударами, кханит дрожит в руках и ужас встречи с кизеримами выскабливает остатки уверенности. Хэш допускает, что Юдей сломается. Но обещает себе, что сделает всё, чтобы этого не случилось.