Шрифт:
— Это ты разрисовывал надписи на знамёнах?
— Я, — спокойно ответил он. — Это же моя профессия. Иначе я с голоду умру.
Несколько месяцев Алексея Алексеевича продержали в сырой тёмной камере. Тяжело ему там было!..
Кончиков подумал о Валином отце.
«А девочка-то хорошая, кажется! И рисовать любит… Но какая она голодная! Надо бы её подкормить».
Глава вторая
Почти каждое воскресенье Валя носила отцу передачу. На обратном пути из тюрьмы она часто забегала к живописцу. Девочка деловито оглядывалась и принималась прибирать его небольшую квартирку. Потом они вместе пили чай, и Валя слушала рассказы Алексея Алексеевича. Он еще мальчишкой полюбил краски и кисти. Его отдали в подмастерья к маляру. Потом Кончиков как-то сам научился писать вывески. В постоянной работе прошла вся его жизнь. Жена умерла лет пять назад. Детей не было. Старик жил совсем одиноко. Живопись заменяла ему всё.
Как-то Валя пришла, когда Алексей Алексеевич спешил закончить вывеску для нового магазина.
— Некогда мне сегодня чаёвничать с тобой! — сказал он, укладывая железный лист на столе. Девочка хотела уйти, но старик остановил её: — Разотри-ка мне краски!
Валя старательно тёрла, а сама наблюдала за работой мастера. Вот он разметил все буквы на длинном железном листе, ещё раз промерил и тоненько обвёл каждую букву. Потом отошёл в сторону, снова всё просмотрел и только тогда начал заливать буквы золотистой краской. Раскрыв рот, девочка следила, как быстро и красиво он работает.
— Что, кончила? — спросил Алексей Алексеевич. Он дал Вале двугривенный и велел прийти на следующий день.
По дороге домой Валя думала: сумела бы она также ровно положить краску?
Однажды Алексей Алексеевич сказал ей:
— Докрась-ка здесь!
Дрожащими руками принялась Валя за работу. Она едва прикасалась кисточкой к железному листу.
— А ты смелее, смелее! — ободрял её мастер. Валя расхрабрилась.
Всё шло хорошо. Ровненько ложилась вокруг блестящих букв коричневая краска фона. Вдруг девочка вскрикнула и уронила кисть на пол. Она с ужасом смотрела, как тёмное пятно наплывает на золотые буквы. Пятно казалось ей огромным.
Алексей Алексеевич! поднялся со стула.
«Пусть ударит, прибьёт!» — думала Валя, и это не пугало её. Она знала, что виновата. Терзала мысль, что она испортила прекрасную работу художника.
— Эх ты, горе-малярка! — сказал Алексей Алексеевич. Он осторожно, тоненьким ножичком снял коричневую краску, и пятно оказалось совсем не таким большим, как думала Валя. Испорченное место живописец заново покрыл краской, и девочка вздохнула с облегчением: буква по-прежнему сияла золотом.
— Теперь вот здесь покрась! — указал мастер на узенькое местечко между двумя буквами.
— Что вы! Я опять испорчу.
Алексей Алексеевич хитро скосил глаза и сказал:
— Нет, теперь-то ты не испортишь!
С великим страхом принялась девочка за работу и выкрасила хорошо.
— Молодец, малярка! Из тебя будет толк! — похвалил её живописец. — Валя, а ты дома-то рисуешь?
— Конечно, только у меня очень плохо получается, дядя Алёша! Вчера собиралась нарисовать такой же сапог, как этот, — указала девочка на вывеску, — нашла дома старый папин сапог, вычистила его и поставила на стол. Долго рисовала, а получилось у меня совсем иначе, чем у вас!
Валя вытащила из кармана пальто листок бумаги.
— Вот поглядите! У вас стоит прямо, как часовой. А мой всё косился в сторону. Так и на рисунке вышел… И ещё — у вас не видно, куда ногу вставляют, а у меня почему-то видно. И ваш такой чинный, аккуратный, красивый, а у меня не получилось. Может, оттого, что я со старого сапога рисовала?
Живописец разглядывал Валин рисунок, сравнивал его со своим. С детства ему хотелось рисовать картины, большие картины, правдиво рассказывающие о жизни людей. Ничего из этой мечты не вышло… Вздохнув, он сказал:
— Ты хорошо написала, девочка. У тебя-то сапог настоящий. А я малюю, не считаясь с натурой. На вывеске всё сойдёт!.. Ну как, завтра придёшь?
— Завтра — воскресенье. Мы к папе на свидание пойдём! Его всё не выпускают!..
В тюрьме Столбова узнала, что суд над Димитрием и его товарищами, наконец, состоялся. В приговоре было сказано: «За подстрекательство к забастовкам в военное время сослать на три года в Сибирь». Горько плакала она, и Валя вместе с нею. Правда, девочка не представляла себе, что такое ссылка, и о Сибири она ничего не слышала. Одно ей было понятно: папу, любимого, самого лучшего папу она не увидит долго, долго.
Тяжёлым было последнее свидание. Опять, как и прежде, между ними стоял часовой. Он даже не позволил Столбову обнять на прощание жену и дочь. Но Валя выждала минутку, когда часовой отвернулся, бросилась к отцу и повисла у него на шее.
— Не забывай меня! — шепнул Димитрий и крепко поцеловал дочку.
Мать возвратилась из тюрьмы, обливаясь слезами. Валя не плакала. Молчаливая, погружённая в недетские думы, сидела она с Мурзиком на коленях.
«„Не забывай меня“, — мысленно повторяла девочка. — Да разве я могу забыть папу?..»