— Все же я знаю, когда-нибудь ты полюбишь и другую женщину.

— Не тревожься, — он попытался отшутиться. — Я полюблю другую женщину, у тебя появится сноха, и мы нарожаем тебе кучу внуков.

Мама рассмеялась. Ни она и ни он еще не подозревали, что ей осталось жить меньше года. Никогда больше она не увидит моря. Она не доживет до следующего лета.

Та летняя авантюра и была его первой «настоящей» любовью.

Воспоминание о ней все так же ярко — и как образ, и как ощущение, но она затерялась где-то вдали, я чувствую себя отчужденным от нее, воспоминание о ней меня не ранит. Помню я и имя той почти незнакомой женщины, но не произношу его вслух. И не только потому, что оно мне не нравится (оно не то чтобы некрасиво, просто не подходит ей), а потому, что при всей сладости воспоминания об этой связи по-настоящему соприкасались лишь наши тела, а не души (они только-только начали раскрываться друг другу). А имена есть только у душ, а не у тел.

Не могу сказать, что я быстро забыл ее (я знал, что не забуду ее никогда), но как-то быстро переболел ею. Хотя еще месяца два какая-то непонятная тоска по этой внезапно оборвавшейся любви порой накатывала на меня.

Но, как известно, любовь лечат другой любовью.

Старой традицией так называемых «элитных» учебных заведений были у нас вечеринки, которые даже объединяли различные гимназии в своего рода элитное сообщество. Отцы не позволяли себе подобного вольнодумства, а детки выражали его вполне открыто. Несмотря на мое презрение к нашей доморощенной «элите» (один писатель даже назвал ее «наша преуспевающая аристократия»), я был желанным гостем на подобных сборищах, и, к моему стыду (и вопреки моему презрению), не всегда мне было там так уж плохо: было интересно наблюдать, с какой быстротой большинство превращалось в сообщество свиней и как именно по этому признаку можно было выделить стоящих людей — тех, кто находил в себе силы устоять против инерции.

Занятия в гимназии начались, и вечеринки закрутились одна за другой. Но я, все еще не пришедший в себя после своей отшумевшей летней любви, взялся за учебу, презрев все удовольствия и разыгрывая перед самим собой роль разочарованного лорда Байрона. Но играть роль быстро надоедает, если зритель — ты сам, и, может быть, поэтому я стал постепенно посещать тусовки, на которые меня приглашали, мрачно сидел где-нибудь в углу и курил, с гордым видом отказывая девушкам, приглашавшим меня потанцевать или просто составить им компанию.

Но как-то раз, на очередной вечеринке меня заинтересовала одна девушка. Она не выделялась среди прочих какой-то особой красотой, просто — как и я — сидела в гордом одиночестве. А поскольку одиночки всегда привлекают друг друга (они — или родственные души или соперники), то я, после нескольких любопытных взглядов, которыми мы тайком обменялись с ней, подошел и сказал:

— Вам, очевидно, тоже не нравится подобное увеселение?

Это было не слишком остроумно, но люди и в самые важные минуты своей жизни часто обмениваются банальностями, к тому же я не считаю нужным постоянно оригинальничать. Даже самые счастливые любовники говорят друг другу глупости, но это не делает их менее счастливыми.

— Почему вы решили, что не нравится? — спросила девушка.

— Я вижу — вы не принимаете в нем участия.

— Не с кем.

— Со мной, к примеру, — я попытался шутить.

— А почему бы и нет, — она смерила меня взглядом, — вы не самый плохой вариант.

— Тогда потанцуем? — предложил я.

— Вы это считаете развлечением?

— Не только это, разумеется. А что предлагаете вы?

— Переспать, — с вызовом ответила она.

— Пошли, — сказал я и добавил: — Познакомимся сейчас или потом?

— Лучше потом, — сказала она, — если будет смысл.

— Ну тогда двинули, — и мы пошли.

На улице шел дождь. И я спросил, пока она раскрывала свой зонтик:

— Пойдем в какой-нибудь сквер или куда посуше?

— И так и так промокнем, можно и в сквер, но предпочитаю где-нибудь посуше.

Мы взяли такси, и я заехал домой взять ключи от квартиры деда.

На пороге она отряхнула зонт, а когда мы вошли, я пригласил ее в гостиную, а сам пошел на кухню сварить кофе. Поставил кофейник на огонь и вернулся к гостье.

Она уже разделась — догола — и курила. Ее поза казалась вульгарной, но сама она — нет (вопреки всей своей словесной и телесной провокации).

Когда любовные упражнения закончились и мы лежали, обнявшись, на ковре, я понял, что грустное воспоминание о моей летней любви растаяло без следа. Не само воспоминание, а грусть. И байроновская поза.

— Кристина, — вдруг произнесла девушка.

А я уже и забыл о нашем уговоре.

— Ага, стало быть, я заслужил право на знакомство?

— Еще как, — ответила она и поцеловала меня с неожиданной в свете ее прежнего поведения нежностью.

Хоть я и принадлежу в любовных делах к романтическому типу, не думаю, что подобное начало совсем уж лишено романтики. Я хочу сказать, что я снова был влюблен — я понял, что любовь не всегда предшествует сексу. Вспомнив о кофе, я бросился на кухню. А когда вернулся, Кристина уже оделась и сидела в кресле не с таким вызывающим видом, как прежде. Я налил ей кофе и спросил:

— Почему на вечеринке ты была такая грустная и одинокая?

— Один гад меня бросил, — ответила Кристина, — и это при том, что он мизинца моего не стоит.