П а в л а. Ну и не видать тебе аккордеона.

К у з ь м а. Лучше бы не дразнила.

Входит Н е д о б е ж к и н.

Н е д о б е ж к и н. Пособия получили? Маловато.

К у з ь м а. А ты бы помог, Филарет… то есть это… Валентин Иванович. Ты же все-таки депутат.

Н е д о б е ж к и н. Некогда сейчас, Кузьма. Веришь ли, сам зашился.

К у з ь м а. А как насчет того, чтобы опиум искоренить?

Н е д о б е ж к и н. Какой еще опиум?

К у з ь м а. Который для народа. У баптистов служба сегодня.

Н е д о б е ж к и н. А, пусть их опиваются! Меня не щекочет.

К у з ь м а. Вот те раз! Ты же депутат, дядя Валя!

Н е д о б е ж к и н. На ферме запарка! Самый опорос начался, а ты про баптистов.

К у з ь м а. Очень уж вы инди… индифурентны, Филарет Иванович.

Н е д о б е ж к и н. Чего?!

К у з ь м а. Безразличны вы очень, вот что! Опиум же! Духовный наркотик!

Н е д о б е ж к и н. Я вот по шее тебе, болтун… позволяешь много!

К у з ь м а (удаляясь). Не положено.

Н е д о б е ж к и н. Я ведь к тебе, Павла Андреевна.

П а в л а. Ну, беседуй.

Н е д о б е ж к и н. Беседовать-то особо некогда. Бычка выложить надо. Возьмешься?

П а в л а. Сам-то не можешь? Вроде мужик… штаны носишь.

Н е д о б е ж к и н. Штаны теперь и женщины носят… (Смущенно.) Я крови боюсь, Павла Андреевна. Увижу кровь — с души воротит.

П а в л а. Слабонервный какой! Ладно уж, забегу на минутку.

Н е д о б е ж к и н уходит.

За воротами, у кучки железного хлама, стасканного сюда хозяйственным Кузьмой, стоит ж е н щ и н а, поглаживая искрученный винт вертолета.

Входит К у з ь м а.

Ж е н щ и н а. Мальчик, ты давно здесь живешь?

К у з ь м а. С тех пор, как аисты принесли.

Ж е н щ и н а. Аисты? Не понимаю.

К у з ь м а. Наверно, потому, что вас среди капустных грядок нашли.

Ж е н щ и н а. Смешной! Не знаешь, откуда этот винт?

К у з ь м а (помрачнев). Были хорошие люди — летчики. Геологам трубы везли на вертолете. Шутили, наверно, анекдоты рассказывали. А вертолет упал…

Ж е н щ и н а. И не досказан последний анекдот. И не доставлены трубы…

К у з ь м а. Жили бы… научили бы меня, как построить летающую амфибию.

Ж е н щ и н а. Саша… Сашенька… (Обессиленно села на землю.)

К у з ь м а. Вы встаньте, тетя! Земля сырая.

Ж е н щ и н а. Сырая, а муж мой… в ней.

К у з ь м а. Я вас с Петькой познакомлю… хотите? По-гречески Полифем. Он хоть и Полифем, а совсем нестрашный. (Сбегал за козленком, принес.) Погладьте его!

Ж е н щ и н а (нацеловывая козленка). Какая прелесть! Ты бы его Угольком назвал. Весь черный…

К у з ь м а. Петька — и все тут. И никаких угольков. Нельзя, тетя. Целовать нельзя. У вас губы в помаде. (Отнял козленка.)

Ж е н щ и н а. Ты видел, как это все… случилось?

К у з ь м а. Мы с мамой ягоды собирали. Вертолет завалило. Он бы выровнялся, да ветер дул боковой. А под брюхом трубы болтались. Потом у меня в глазах все поплыло… Вы лучше у мамы спросите. Она больше моего знает.

Ж е н щ и н а. Это не нужно… не нужно теперь. Все остальное я знаю. Я будто голос его слышала в ту минуту. Он звал меня: «Таня! Танюха! Мне страшно!..»

К у з ь м а. Ну, летчик же! Летчики — народ отчаянный.

Ж е н щ и н а. Хотела что-нибудь из вещей его отыскать… ничего! Одно железо.

К у з ь м а (достав шариковую авторучку). Вот, возьмите! Я подобрал на месте аварии. Не его?

Ж е н щ и н а. Возможно. Да-да, возможно! Я, кажется, узнаю… вот трещинка на колпачке. Впрочем, не знаю… не уверена. Уж год, как мы порознь. Я полюбила другого. Но я и Сашу люблю…

К у з ь м а. Дайте сюда! Это не его… это моя ручка. Давайте! (Выхватив ручку, убежал.)

Ж е н щ и н а. Мальчик! Мальчик! Какой дикий! (Отерла слезы, начала прихорашиваться.)