– Тогда заставьте его лететь медленней. Мне смешно все это слушать. Хотите – с сачком бегайте за эхом. Проект нового стадиона в Нюрнберге на четыреста тысяч зрителей только что получил Золотую медаль на Всемирной выставке в Париже. Там не должно быть лая! Выбора у вас нет, Кикебуш. Лучше буду лаять я, чем он. Но лаять я буду недолго. Сразу укушу. Больно. Свободны.

Кикебуш ушел. Доктор устало сел напротив нее.

– А это кто? – спросила Лени.

– О, это монстр. Решает любые вопросы. Его нужно только напугать как следует.

– И вы что, действительно думаете, что сможете изменить скорость звука? – улыбнулась Лени.

– Мир не знает наших возможностей. Нам они ведомы.

Лени давно уже опаздывала, ее ждали друзья, и проводить дальше время в этом бывшем танцзале ей совершенно не хотелось.

Доктор это понял и стал закругляться:

– Лени, вы как всегда слишком прямолинейны и откровенны. И очень умны. За это мы вас и любим. И терпим. Но ваш ум слишком уж зашорен и нацелен исключительно на совершенствование того, чем вы занимаетесь в данный момент. Заканчивайте быстрее «Олимпию». Ставьте мир по стойке «смирно». У наших итальянских друзей на следующий год в Венеции впервые пройдет кинофестиваль. И дай бог вашей картине выиграть у американцев. Берегитесь, они выставляют первый полнометражный диснеевский мультик! Победите-ка «Белоснежку» – для начала!

Лени была уже в дверях, когда он вдруг спросил:

– Лени, как вы думаете – раз кино стало звуковым и получило цвет, может, пора уже подумать о генераторах запаха в кинотеатрах?

– Лени, как твой фильм? – спросил Макс. – В прошлую субботу тут даже специальный номер тебе посвятили. Танцоры наклеили седые бороды и, изображая подряхлевших греческих богов, пели про премьеру «Олимпии», которую, если повезет, увидят их боги-внуки.

– Первую часть собрала. За вторую сажусь в понедельник. Герберт показал мне музыку, я под впечатлением.

– Кстати, Лени, по поводу музыки: у нас для тебя сюрприз. Готовься, сегодня мы тебе кое-что покажем. Но с одним условием. Ты должна ответить мне на вопрос.

– Эрик, балбес, у тебя всегда один и тот же вопрос ко мне. Сплю ли я с фюрером. Я не права?

Все заулыбались, Вальтер нахмурился.

– Да нет же, Лени, я хотел просто узнать – ты ему уже показала?

– Смотря что.

Тут уж началось настоящее веселье.

В кабаре перекрыли выход – до полуночи возле туалетов встали два громилы в костюмах Микки-Мауса, у каждого на груди было написано: 15 RM. Столько стоило теперь разок заглянуть в туалет. Завсегдатаи этот трюк знали и готовились. У барменов особым шиком считалось развести новичков так, чтобы те, накачавшись пивом Kindl, оставили этим вечером в лапах зверьков-гигантов все свои деньги.

Сопровождалось все это вакханалией на сцене и дикими плясками в зале:

пело несколько десятков голосов, заглушая инструменты.

– Эрик, дорогой мой, если люди нравятся друг другу, то неужели им обязательно друг с другом спать? Тебе, кстати, над этим пора уже задуматься. К тому же я не в его вкусе, а он не в моем.

– А каков он на самом деле?

– О, ты не оригинален со своим вопросом. Можно я сегодня ограничусь дежурным ответом? Он не поддается никакому определению и полон противоречий. И еще он обладает огромной силой внушения, способной переубеждать даже противников.

– Гениален, но опасен, – отстучал свою депешу Георг.

– Чем он опасен, скажи мне? – не выдержал Вальтер. – Тем, что твои дети не будут до 1982 года платить ежегодно чудовищные деньги, которые непонятно кто и за что нам назначил в качестве репараций? Тем, что он прекратил двенадцатилетнюю говорильню? Тем, что ты, наконец, работаешь за кульманом в бюро на Паризерплац и создаешь для потомков город мечты, а не торгуешь угольными брикетами на Хакишер Маркт? Что на своем мотоцикле ты можешь доехать к матери под Кёльн за восемь часов, а не за два дня? Или тем, что в ее деревне уже не хозяйничают французы? Мне впервые не стыдно за свою страну. Она наконец-то имеет право голоса. Да, некоторые ее ненавидят. Но мы есть, и с нами нужно считаться. Нас в стране большинство, Георг. Девяносто два процента. Пожелай счастья своему народу.

– Зигги, не распаляйся, – улыбнулся Эрик. Вальтера они звали так не по тому, что им нравилось имя Зигмунд. Просто в конце подобных споров друзья предлагали ему встать на стол и громко крикнуть «Зиг Хайль!».

– Ковроед, – это уже был Макс.

– Кто ковроед? – удивился Эрик.

– Гитлер ваш – ковроед.

– О, еще одно прозвище, я и не слышал, – Хьюберт достал блокнот и стал записывать.

– Шпионская морда, ты кончишь в подвалах на Принц-Альбрехтштрассе, [6] – пообещал ему Макс. – Там, таких как ты, красивых, очень любят.

– Нет, правда, я знаю пока только два. Барабанщик – читал, что так его в двадцатые годы ваши «правые» называли. Еще знаю – Бесноватый, но тут понятно, он в транс входит во время своих речей. Говорят, человек при этом свое будущее может видеть.

– Может, он и видит. Поэтому и не ошибается никогда, – Вальтер по-прежнему хмурился.

– Есть еще одно – Свинья. Так его военная фронда кличет. Вся верхушка его ненавидит, недолго ему осталось, – прозвучал приговор Георга.

– Так почему же все-таки Ковроед? – не унимался Эрик.