— Надоел ты, Гнат, с твоим «инженером»… Ну ладно, давай. — Беленький поднял рюмку.

— Пусть… — не сдавался Гнат, — забывает нас. Все равно он наш инженер. За инженера!

Я понял, что сейчас мне уже не отвертеться от выступления. Ну что ж, пожалуйста, я готов. Это для меня совсем не трудно. Скажу, что люблю их, никогда не забуду, не приглашал к себе, потому что весь мой штат — это секретарша Елена Ивановна, а не хожу в трест и на стройки, чтобы не расстраиваться. Я готов сказать, пожалуйста. Взял у Гната салатную ложку, тоже постучал по бутылке и начал говорить.

Вдруг магнитофон тихо-тихо запел: «С чего начинается родина? С картинки в твоем букваре…»

Я остановился. Мне вдруг стало печально… жалко себя.

— Давай, Виктор, давай! — закричал Беленький. — А потом я скажу. Все расскажу, как ты меня воспитывал. Начистую, пусть все знают.

«С чего начинается родина…» — пел магнитофон.

Я не мог больше говорить. Сейчас я должен рассказать о своей новой работе. Эта песня, гордая и печальная, требовала искренности, правды. А что я им мог сказать: как подвел меня, лучисто улыбаясь, Ким; о Быкове, что ли, я мог рассказать? И вдруг я понял, как тягостно и неприятно мне на новой стройке одному, без коллектива.

— За вас, дорогие, — наконец сказал я. — За мою Родину. — В комнате стало совсем тихо, и, хотя я поднял рюмку, никто не выпил.

Встал Беленький.

— Я не буду говорить, как ты меня воспитывал. Не хочется сейчас об этом. — Он помолчал и хрипло добавил: — Мы принимаем твой тост… Понимаем тебя. За коллектив наш, но и за твой будущий коллектив!

— Почему будущий? Не согласен! — закричал Гнат.

— Помолчи, Гнат, Беленький прав, — остановил его Косов. — Так надо.

Было уже поздно, когда мы вышли. Вернее — очень рано. На площади, улицы города вступал новый день. Какой он будет, трудный или легкий, счастливый или печальный, — никто не знал. Не знали и мы.

Мы прощались. Я отогрелся. Мне было хорошо и чуть грустно.

— Ну, Виктор Константинович, всего вам хорошего. — Бригадир Корольков протянул мне руку, потом привлек и поцеловал. — Хорошо было с вами работать, но жизнь идет.

— Если что, Сергей Николаевич…

— Нет, пока буду бригадиром.

…Владик, прораб Шуров, Девятаев, Косов…

— Я провожу тебя, инженер, — сказал Гнат.

— Нет, Гнат, у тебя другая задача… Не спорь! Вот задание командования: проводишь Неонелину, то есть Нину.

Она подошла ко мне:

— Я на ушко, Виктор Константинович.

— Пожалуйста.

— Закончу институт, приду к вам на работу. Хорошо? — она слегка коснулась моей щеки губами.

— Хорошо.

— Слово?

— Да.

— Ну, пошли, Гнатик! Ваш инженер приказал. Нечего вам быть таким печальным.

…Мякишев, Топорков, Шурочка, еще раз Гнат…

И вот мы остались втроем: Беленький, Анатолий и я. Беленький рассказывал о своем новом заказчике, потом спохватился:

— А я уже пришел. Мне сюда. — Он пожал мне руку: — Ничего, Виктор, в тресте, когда ты начинал, было потруднее. Ничего!

Он исчез в переулке, и уже оттуда донесся его голос:

— С Быковым будь…

Дальше не расслышал. Мы медленно пошли с Анатолием. Я положил ему руку на плечо:

— Ну, Анатолий, дорогой, расскажи, как живешь? Извини, что перешел на «ты» и без отчества. Соскучился я по тебе.

Анатолий шел, глядя прямо перед собой. Его худое лицо совсем заострилось, казалось болезненным.

— Рассказывать особо нечего, — сухо начал он. — Управление обеспечения, которое вы когда-то организовали, живет, и я живу пока. — Он остановился. — Вот что, Виктор Константинович, с вами желала поговорить Вика.

— Вика?! Я так хотел ее сегодня увидеть. Почему же она…

— Вас так обступили все, что она не могла к вам добраться… Подождите, Виктор Константинович, снимите с моего плеча руку. Вот так удобнее. Ей нужно было домой. Она просила вам передать. Она сейчас работает в институте помощи строительству. У них организуется группа для вашей стройки. Вы, наверное, удивитесь, какие бывают совпадения, — ее назначили старшей этой группы.

— Интересно.

— Да, интересно. Так вот она просит вас позвонить директору института, чтобы ее не посылали на вашу стройку.

— Почему?

— Она очень просит. Помните, не так давно, кажется два года назад, она тоже просила… Она тогда хотела работать у вас, сейчас не хочет. Позвоните? Чего вы молчите?.. Ну как хотите, можете молчать, я только передаточная инстанция. Вот телефон директора… Извините, всего вам хорошего, мне сюда… Да, забыл еще передать: она просила ей не звонить.

Сейчас я шел один. Было тихо и пустынно. Кругом нелепо громоздились высокие, совсем темные дома, и нелепая, залитая асфальтом улица лежала передо мною, приглашая в никуда. Вытянув тонкие шеи, мертво горели фонари… Где-то сбоку, грохоча на полной скорости, промчалась машина, еще несколько секунд слышался ее грохот дальше, дальше. Потом снова тишина. Ненужно светились рекламы оранжевыми, красными, фиолетовыми цветами, все так же, будто улица переполнена людьми, призывая совершить увлекательную прогулку по Москве-реке, подписаться каждой семье на журналы. Одна реклама, самая большая, требовала быть взаимно вежливыми. Но все — и экскурсанты, и капитаны речных теплоходов, и работники «Союзпечати», и будущие подписчики — спали, а на темной пустынной улице можно было быть взаимно вежливым только с самим собой. Я был вежлив.