Утром привезли завтрак. “Фазаны” нехотя поели, словно издеваясь, а Кесарь к нашему ожиданию так над нами и не смиловался, заставив выбросить паёк в отстойник.

Жрать хотелось на столько, что я не побрезговал нагло зайти на кухню и на глазах у Рацыка и Муки, достал из мусорного ведра три варенных в крутую яйца. Быстро забежал в туалет, помыл их в раковине и, очистив от скорлупы, тут же закинул в рот. В животе немного полегчало. До обеда в части оставалось ещё долгих пять часов.

***

Прокачка в караулке шла полным ходом. Право, меня стала подбешивать вся эта сложившаяся ситуация. Наш период был совершенно недружным и ко мне вернулись мысли о своей роли в этом деле. Однако попытки сплотить наши ряды в единое целое не увенчались успехом.

– Я сам по себе, - по-прежнему заявлял мне Гурский.
– Вот дождусь, когда уйдут “фазаны” и лично спрошу у каждого за косяки, из-за которых стоял на костях, не жрал и не спал.

Нехайчик отирался с тэсэошником Захаром. Игнат стал делать более-менее удачные вылазки в министерский чифан, и переманил на свою сторону Ранку и Гораева. Ратьков постоянно отирался на кухне с Мукой, и с каждым караулом у них всё труднее было выклянчить чего-нибудь съестного. Сташевский был для всех изгоем, периодически ныл на недосыпание и голод. Его мышцы пропали и он стал дряблым “слоном”. Я поддерживал надёжное общение с Лесовичем и вскоре оставил свои иллюзии по поводу нашего всеобщего сближения.

В роте творилась та же неразбериха. Индюков общался лишь с Чучвагой, поочерёдно сменяя друг друга на тумбе. Два очкарика Раткевич и Напалюк ходили в наряды по "стелсу", и вчетвером по парам заступали в наряды по ГРУ.

В караулке “фазаны” по-прежнему безуспешно пробовали нас сплотить, своими методами только обостряя в нас злобу и непростительные обиды друг на другу, ставили по часу, а то и по два на кости , пробивали в фанеру и в голову.

Иногда, стоя перед ними в упоре лёжа, мы выслушивали их размышления по поводу дедовщины. Это было откровенным издевательством. “Фазаны” единогласно соглашались с тем, что традиция эта пришла из зоны, когда во время Отечественной войны в армию стали набирать зэков и штрафников, а уже потом, многим позже, когда были сокращены сроки службы и один период тащил службу на год больше другого, дедовщина укоренилась и приняла более изощрённые методы.

Они попивали чай и всё же соглашались, что без неё в армии никуда и если её враз отменить, всё ляжет колом и вообще караул кричи.

Кесарчук включал музыкальные каналы, монотонно отсчитывая "раз-два-полтора", и мы жали под мировые и российские поп-новинки.

Для моих мозгов это было ещё большей пыткой, нежели упор лёжа: кости успели огрубеть и я практически не чувствовал боли.

Потом я даже стал про себя подпевать, чтобы не сойти с ума и по мелодии мог запросто угадать исполнителя.

Хитом начала 2012 года была песня с длинным названием некоего испанского певуна Michel Telo. Как же меня бесила эта добрая и танцевальная мелодия. В тексте много раз повторялись слова "Nosa, nosa".

В одну из таких прокачек мы стояли на костях где-то около часа, и Сташевский зарыдал.

– Я больше так не могу, убейте меня…

Из начкарки вышел Секач.

– Так, - сказал он, потирая руки, - полтора, первый период!

Я посмотрел на Сташевского, он посинел и по нему было видно, что он на грани срыва. А потом у него носом пошла кровь. Закапала большими каплями на голубоватую плитку и он упал.

– Готовьтесь, “слонята”, - подытожил Секач.
– Кесарь, неси дубинку, пусть Сташевский полежит, отдохнёт и посмотрит, как я по его пацанам пройдусь.

По ящику гремела "Nosa" и Кесарь поднялся, чтобы идти за орудием наших пыток. В моём мозгу что-то вспыхнуло и я подумал, раз погибать, так с музыкой, и в лад с исполнителем, громко запел:

– Носа, носа, хуярит кровь из носа – мы снова на костях, ай-ай-а-я-яй!

В бодряке на мгновение повисло молчание, а потом Потапенко, грохнувшись со стула на пол, стал истерично ржать. Я посмотрел на Секача – тот душился от смеха, Кесарь вынужденно ухмыльнулся, и со всех комнат повыходили остальные “фазаны”.

Истерия продолжалась около пяти минут, а потом Секач сказал:

– Ладно, вставайте, и скажите Петровичу спасибо, сегодня он вас спас. Носа, бля...

– Хуярит, говорит, - не унимался Потап.

Мы отнесли Сташевского в бытовку и холодной водой привели его в чувства.

А уже на следующий день в части я слышал, как “фазаны” из других рот и подразделений шутливо распевали перефразированную мной "Нoсу".

Слухи в армии расходились быстро.

***

На следующий караул, после лютой прокачки с “красными драконами”, мы сидели со Сташевским в бытовке. Остальные разошлись по постам. “Фазаны” где-то рубились. Рацык на кухне кипятил для Секача кофе. Я сидел напротив Сташевского и смотрел, как он трясётся, вздрагивая от каждого шороха.

– Я так больше не могу, я кончусь завтра в части, ночью пойду в туалет и вскрою себе вены.

Я не на шутку занервничал, подсел к нему и по-дружески обхватил его за плечи.

– Санёк, ты что это, у тебя ведь мать дома, отец ждёт.

– Мою мать лишили родительских прав, отец только остался... Он хотел, чтобы я в ВДВ служил... Я так его подвёл, - судорожным голосом затараторил Сташевский.

– Ну вот, а представь, как ты его разочаруешь, когда вскроешься? Потерпи немного, скоро “фазаны” уйдут и заживём! – успокаивал его я, представив, как бы он ещё больше мучался в ВДВ, и, вероятно, повесился бы уже через месяц.