Гагели испытующе посмотрел на Густава, решая про себя, не скрывается ли за его словами какая-либо хитроумная ловушка.

— Я еду с тобой, тебе нечего беспокоиться, — заявил Рауль с гордостью, исключавшей возможность коварного замысла, — никогда еще в этой стране не были нарушены правила гостеприимства, и Саладин первый подает пример своим подданным.

Густав обеспокоился неожиданным решением Рауля и не согласился с ним. Он хорошо знал, что Рауль был доверчив и мог по дороге наболтать Пуртиньяку много лишнего. Эта болтовня испортила бы все дело и раскрыла прежде времени их планы. Но Рауль вдруг заупрямился и ни за что не хотел отказываться от своего намерения провожать иверского рыцаря.

— Из нашей свиты больше некому сопровождать его, — решительно заявил Рауль. — Как тебе известно, вопрос очень серьезный. Кому можно поручить дело, которое мы обязались сами с тобой выполнить? Только тебе и мне!

Гагели понял заявление Рауля, как желание лично передать султану выкуп за пленника и тем заслужить похвалу от своего монарха. Не подозревая о каком-либо умысле с их стороны, Гагели с радостью изъявил согласие ехать к султану и, взволнованный, вышел из комнаты, трепеща при мысли, что через самый короткий промежуток времени выяснится, наконец, судьба Сослана.

Утро в Дамаске всегда было ясное, веселое и солнечное. В этот день оно казалось особенно ярким и ослепительным, лучи солнца залили своим блеском весь город, рассыпаясь миллионами искр на бело-розовых зданиях, на зеркальной поверхности бесчисленных озер и водоемов. Воздух был наполнен ароматом роз. Знаменитая фиалковая долина, сады и рощи цвели и благоухали. Казалось, что наступил праздник весны, и все кругом сияло, ликовало и веселилось.

Сослан забылся только под утро в легкой дремоте и быстро пробудился, увидев вошедшего эмира. Царевич почувствовал, что наступил тот желанный день в его жизни, когда он мог преодолеть, наконец, свою печальную судьбу и вернуться победителем в Иверию. Хотя он весь был устремлен к одной цели и думал только о предстоящей встрече с Саладином, тем не менее, он прежде всего осведомился: какие вести принес ему невольник? Что он узнал о его друге?

Эмир нетерпеливо поведал ему:

— Сей невольник весьма искусен в подсматривании и выслеживании тайных врагов. Он умеет неслышно входить в дома, видеть глазами больше, чем мог бы слышать ушами, и угадывать по движениям, о чем говорят или что хотят сделать люди. Отправившись по моему приказанию в дом, где остановилось греческое посольство, он проник в помещение, и вот что представилось его глазам.

В комнате находилось несколько хорошо вооруженных греков, переодетых сарацинами. Среди них было двое франков, из которых, надо полагать, один был твой приятель. Они сидели и мирно беседовали. Греки в сарацинском одеянии тоже переговаривались между собою и, очевидно, кого-то ждали, так как не приступали ни к каким действиям. Затем они поднялись и предложили франкам идти за собою, причем сделали знак, чтобы один из франков остался, а другой последовал за ними. По описанию, надо думать, твой друг, хромой рыцарь, должен был идти за ними, но в это время невольник заметил, что из соседней комнаты кто-то выглянул в дверь, но так, что присутствующие его не видели; затем дверь раскрылась, явился грек и начал сильно спорить с франком, который, по-видимому, сторожил твоего друга. Грек долго кричал, указывая на твоего друга, угрожал мечом, франк тоже выхватил свой меч и с такой силой ударил грека, что тот упал, и его унесли в другую комнату. Греки напали на франка, он долго отбивался от них вместе с хромым рыцарем, затем греки заперли дверь и увели франков в следующее помещение. Они долго шумели, выражая свое недовольство, но твой друг не терял присутствия духа и, уходя, крикнул по-арабски, — невольник только одно это и понял:

«Ведите нас к Саладину! Мы должны освободить моего господина!» Надо думать, что твоему другу не угрожает опасность и он приехал сюда, чтобы выкупить тебя у султана. Поэтому тебе не следует убиваться о нем. Собери свои мысли, чтобы в достойном виде предстать перед нашим великим повелителем.

— Клянусь жизнью, я не испытывал никогда большего волнения, чем сейчас, когда слушал твой рассказ. Что сталось с моим другом? Куда они повели его? От Лазариса нельзя ждать ничего хорошего.

— Потерпи немного и ты все узнаешь. Ты должен вначале получить свободу, а затем думать о своем друге. Нельзя забывать о главном, к чему ты стремился столько времени.

— Ты прав, — согласился Сослан, несколько успокоившись. — Я готов слушать тебя. Поведай, как мне вести себя, чтобы не разгневать султана?

Эмир, довольный его скромностью, счел нужным дать своему пленнику некоторые наставления.

— Ты идешь к царю царей, который, подобно облакам, низводит свои щедроты на народы, ему подвластные. Человеколюбию его нет предела, но бойся навлечь на себя его гнев, особенно в делах веры. Как истый служитель пророка, он не терпит ничего противного вере и торжеству ислама. Он низвергает в бездну всякого, кто усомнится в его победе над неверными и захочет поколебать его могущество на Востоке. Соблюдай эти правила и ты можешь снискать его благоволение!

Сослан не мог не быть признательным эмиру, который, несмотря на свой веселый и живой нрав, с такой мудрой дальновидностью предупреждал его о характере султана, чтобы он избежал опасного столкновения с ним и не раздражал своими суждениями во время беседы.

Они отправились во дворец в тот утренний час, когда султан, вернувшись из мечети, приступил к делам управления, принимал гостей и посольства, прибывших из далеких стран, и отдавал распоряжения своим эмирам.

Сослан заметил, что эмир был озабочен и, вопреки своему обыкновению, молчалив, видимо, тревожась за исход предстоявшего свидания. Он думал о чем-то большом и серьезном, что нельзя было в такой момент довести до сведения Сослана. Эмир не желал обременять его новыми огорчениями и лишать бодрости, необходимой для беседы с Саладином.