— Ну? — прищурил он вопросительно глаз.

— Короче так, пацаны, — привалился я к чьей-то спине, — сегодня шухер отменяется. Ферштейн, чи нихт?

— Чого вин гутарит? — подает голос один из бандитов.

— По-русски изъясняйся, говорун, — хмурится Евлампий.

Сажусь по-турецки и, авторитетно жестикулируя распальцовкой, привожу аргументы, почему нельзя пытаться убежать сегодня. Разумеется о надежде на организованную оскольскими казаками погоню не говорю, ибо в этом случае для Евлампия с подручными, как говорится, хрен редьки не слаще. Говорю в основном о необходимости дождаться, когда полон по планам крымчаков увеличится втрое, и лишь тогда сколотить надежную боевую команду, с которой не грех будет устроить татарам локальный апокалипсис. Сделав короткую паузу, но не дождавшись, когда кто-нибудь спросит, мол, что такое локальный апокалипсис, завершаю речь заявлением, что если братва надумает устроить шухер нынче ночью, то никто их не поддержит.

С последним словом меня покинули последние силы, и я уснул, вновь привалившись к чьей-то спине. Савин вроде бы что-то говорил и даже пытался меня растолкать, но моему организму не было до него абсолютно никакого дела.

Бег. Грубая веревка стерла кожу на запястьях до крови. Хриплое дыхание соседей. Желание упасть и умереть. Словно в усмешку над таким желанием, всплывающие в сознании слова Савелия о марш-броске с полной выкладкой. Даже и думать не хочу, сколько шагов пробежал бы, если сейчас на меня навьючить полтора пуда груза… Мысли отвлекают и успокаивают. Вспоминаю науку родного дядьки и начинаю дышать в такт бега — на два шага вдох, на два шага выдох… Колонна резко останавливается, и мы падаем, натыкаясь друг на друга. Наверное, крымчаки казнят очередного бедолагу, не выдержавшего забега. Лучше бы не останавливались. Теперь подняться и снова бежать невыносимо трудно…

Зимний день короток, но нас гнали и в темноте. Гнали, пока не послышались возбужденные голоса, и вокруг возникла какая-то суета. Колонна остановилась, полон, сбили в кучу, сняв веревочные петли с рук. Через несколько минут к нам втолкнули новых пленников. Я даже сквозь невероятную усталость удивился тому, что это были только женщины и подростки. До сих пор женщин, как особо ценный товар, везли на лошадях, коих хватало с лихвой. Неужели набрали полонянок с излишком?

Однако все оказалось гораздо хуже. Ситуацию растолковал Алексашка, успевший расспросить подростков. С бабами разговаривать было бесполезно, ибо все они либо выли, либо наоборот находились в ступоре, сквозь который невозможно было пробиться. В общем, налетели крымчаки на очередное селение, застав обитателей врасплох. Вот только оказалось то селение не владением какого-нибудь порубежного помещика, а свободным казачьим хутором. И ладно если бы, застав врасплох, татары порубили взрослых казачков. Но они-то не за головами пришли, а за полоном. А полон на сей раз зубастым оказался. Опомнились хуторяне, да устроили гостям смертельную мясорубку. В итоге, взяв менее двух десятков баб и детей, крымчаки потеряли полсотни убитыми и тяжело ранеными. Раненых сам татарский принц и добил, пообещав по возвращению вырезать и их детей, дабы не поганить род неумелыми воинами, неспособными большим числом одолеть горстку русских.

Алексашка замолчал и посмотрел мне за спину с таким выражением, будто увидел смертельного врага. Так оно и оказалось, к нам подобрался бандитский генерал.

— Плохо дело, хлопцы, — заявил он.

— Тамбовские волки тебе хлопцы, — определил я степень дружественности наших отношений. — что случилось? Неушто запор?

— Слушай, что скажу, говорун, — поморщился Евлампий. — Наказал я хлопцам, кои по-татарски разумеют, слушать о чем крымчаки говорят. Мыслю, порежут нас, говорун, нынче, аки скот.

— Обоснуй.

Из собранных подручными Савина сведений следовало, что ближники принца конкретно присели тому на уши, уговаривая порубить, полон и во все конские лопатки улепетывать домой. А уж они-то подтвердят и перед ханом, и перед остальными его сыновьями, что он взял полона в два раза больше против обещанного, но потерял его в отчаянной рубке с многотысячным русским полком. И в этом нет ничего позорного, ибо разменял жизни немногим более полусотни своих воинов на жизни тысячи урусов. И каждый воин, побывавший в героическом набеге, подтвердит сей подвиг, если не захочет, чтобы его род вырезали под корень.

Неожиданно гомон среди окружающих нас крымчаков стих. Проследив, куда направлены их взоры, я увидел группу приближающихся татар, выделяющихся среди прочих не только богатым одеянием, но и особой статью. Возглавлял группу высокий юноша с едва пробившимся пушком на верхней губе и на высоко задранном подбородке. Не иначе принц? Сколько же ему лет? Максимум шестнадцать. Поверх длиннополого стеганого халата надета кираса, сверкающий вид которой заставляет сомневаться, что ее владелец участвовал в смертельных рубках. На голове так же сверкающий шлем, который то ли отделан меховой опушкой, то ли просто одет поверх шапки. Выдвинутая вперед нижняя челюсть, плотно сжатые губы и сведенные к переносице брови наверняка должны придавать лицу воинственную свирепость. На поясе у юноши с одного бока болтается сабля в инкрустированных драгоценными камнями ножнах, с другого бока кинжал, не многим уступающий в размерах сабле.

Глава крымчаков подходит ближе и останавливается, хмуро осматривая полон. Повисает еще большая тишина. Даже бабы перестают выть и лишь тихонько всхлипывают. Судя по тому, что разведал Евлампий Савин, сейчас решается наша судьба.

Я никогда не считал себя отморозком. Просто в критические моменты вдруг начинал совершать такие поступки, о которых в здравом уме не мог бы даже помыслить. Вот и сейчас поднимаюсь и иду к татарскому принцу. Он удивленно вскидывает брови, глядя на наглеца. Меня тут же сбивают с ног. Успеваю заметить блеск занесенной сабли и непроизвольно зажмуриваю глаза и втягиваю голову в плечи. Но слышится каркающая команда, меня хватают за шкирку, волокут и бросают под ноги принцу.

— Говори, урус, — с презрением в голосе бросает один из ближников принца.

— Я не урус, — заявляю, поднявшись на четвереньки, — я сын чукотского короля. За меня заплатят большой выкуп.

Татары заговорили на своем. В их голосах слышалась заинтересованность.

— Я не слышал о таком королевстве, урус? — шагнул ко мне принц, решивший общаться лично.

— Я тоже, — сообщаю недоверчивому крымчаку, дергаю его за ноги, кубарем накатываюсь на рухнувшее навзничь тело, выхватив кинжал и прижав его к горлу юного воина степей. На миг встречаюсь взглядом с широко открытыми глазами, отражающими одновременно испуг, обиду и растерянность. А вокруг шелест покидающих ножны клинков сливается в смертельный шепот.