— Где живет это ваше чудище?

— Днем в кремлевских палатах почивает, а к полуночи в город выходит. Опричникам своим велит народ из домов выгонять и кричать ему заздравные приветствия.

— Что ж, полночь уж скоро. Пошли, поглядим на ужасное это чудище.

— Пойдем, батюшка. Пока время есть еще, ты бы попил, да закусил сначала.

— И то верно, — согласился писатель.

Ровно в полночь все двенадцать мужиков, старик-монах и писатель поднялись наверх и вышли на Красную площадь, где уже собралось множество народа. Люди, все как один, были болезненно бледны и дрожали от холода. Несколько здоровенных опричников в масках бродили среди толпы. Они кричали на всех, кто казался им непокорным, и многих били. То и дело в воздухе слышался свист кнута.

Отзвенел двенадцатый удар курантов, медленно распахнулись ворота Спасской башни, и пятьдесят великанов-всадников на огромных гнедых жеребцах ровными рядами в серо-голубом тумане поплыли сквозь мгновенно расступившуюся толпу.

Серый туман становился все холоднее и гуще. Алексей Борисович со своими спутниками пробрался в первые ряды и стал внимательно разглядывать ужасное шествие. Впереди на огромном конеподобном животном с длинными козлиными рогами ехало истинное чудище — в седле, оскалившись, сидело мерзкое, отвратительное существо со страшно вытянутым лошадиным черепом, волосатыми острыми ушами, худым, сутулым и костлявым телом и угловатыми крыльями, сложенными за спиной. Дальше двигалась свита этого некоронованного правителя, в которой Алексей Борисович к ужасу своему узнал двух старых друзей — Вадима Прыгунова и Григория. Лицо ехавшего между ними всадника тоже показалось ему знакомым, но из-за плотного тумана он даже в очках не смог как следует разглядеть его.

— На колени! — щелкнув кнутом, крикнул Прыгунов. — На коленях славьте повелителя!

Люди разом повалились на колени. Один дряхлый старичок в первых рядах на мгновение замешкался, и тут же кнут Вадима Никитовича обрушился на него.

— Мерзавец! — проговорил Алексей Борисович, также не преклонивший колен.

— Ты бы смирился пока, батюшка, а? — тихо прошептал Ваня. — Может, не время еще?

— Доколе же терпеть его будете?! — громко спросил господин Борин, так что всадники услышали его голос.

Шествие вдруг остановилось.

— Кто он? — скрипучим голосом спросило чудище.

— Я — погибель твоя! — прокричал писатель. Взгляд его снова задержался на четвертом всаднике, и теперь он узнал его. Это был тот самый человек, что летел с ним в Москву, ругался и бился головой о стекло. Теперь этот четвертый подъехал к чудищу и что-то нашептал ему, после чего чудище изобразило подобие улыбки на своей гнусной морде и заговорило ласково:

— Будешь гостем моим, человек. Будешь жить со мною в палатах кремлевских, купаться в изумрудах и золоте. Будешь есть и пить вино, и не будет у тебя никаких забот, и лучшие женщины этой земли будут любить тебя. Коня!

Один из ехавших позади всадников спешился и подвел к Алексею Борисовичу своего гнедого.

— Нет! — громко крикнул писатель. — Не заманишь меня ни богатством, ни силой, ни хитростью! На погибель твою явился я! Господи! — вскинул он руки к небу. — Сущий на небесах! Прости грехи людям сим! Простри руку свою всесильную над этой землею несчастною! Изгони исчадие дьявольское! Избавь грешников сих от их мучающих!

И свершилось чудо. В полночь залучился рассвет на западе. Солнце показало половину своего оранжевого диска, яркие, теплые лучи его коснулись площади и мигом развеяли холодный туман. Люди взглянули на чудище и увидели вдруг, что никакое оно не страшное и огромное, да и не чудище это вовсе, а просто слишком большая летучая мышь, что не конь под ним диковинный, а самый простой козел и свита его — никакие не великаны, а такие же, как все, люди.

— Мужики! — первым закричал Ваня. — Это что же, мыши этакой поклонилися! А ну рви ее! Бей ее! Души ее!

— А-а-а! — закричала, завизжала, загремела толпа, сомкнулась, схватила, стащила с козла чудище и стала рвать на части и его и козла. Воздух наполнился пронзительным криком, полетели клочья шерсти, брызнула кровь. Разбежалась в страхе свита побежденного правителя. Алексей Борисович уловил испуганный взгляд Прыгунова, спрыгнувшего со своей клячи и пытавшегося затереться в толпе, увидел, как двое дюжих мужиков схватили Вадима Никитовича и стали что есть сил бить его. Наконец взгляд писателя остановился на рыжебородом Ване, обтирающем о рубаху окровавленные руки.

— Вот он, наш царь-государь вседержавный! — вдруг завопил Ваня, указывая на Алексея Борисовича обеими руками.

— У-а-а! — закричала толпа и, разделавшись со старым правителем, бросилась к господину Борину.

— Вы что? Какой я вам государь! Отпустите меня!..

В радостном ликовании люди подхватили на руки и принялись качать своего избавителя. В один из таких качков писатель, совершенно растерявшийся, вдруг с ужасом понял, что его чемоданчик с рукописью исчез, а правая рука судорожно сжимает лишь оторванную от него ручку.

— Отпустите! Отпустите, прошу вас! — взмолился писатель. — Отпустите хоть на минуту! Я книжку свою потерял!

Но толпа не слушала, да и не желала слушать писателя. В блеклых лучах заходящего солнца, с криками ликования, люди уже несли своего нового героя к распахнутым воротам Спасской башни.

— Отпустите! Отпустите хоть на минуту! — закричал во сне Алексей Борисович. Лицо его покрылось потом. Он вдруг заворочался, заметался в постели, до смерти перепугав сидевшую рядом жену.