— Оно, може, и ничего, — печально подсказал Андрей Петров, — если бы плот не покосило: трактор-то в воду пошел, а тут трос… так вместе с трактором и ушел. А жинка видная — секретарь.

В горкоме Садыю ждали. Два раза звонил Князев.

Казань было слышно хорошо.

— Молодчина женщина, отстояла!

— Что отстояла?

— Все отстояла, до гвоздя отстояла. Как за тебя министерству и Мухину всыпал Столяров, — вот был бой; он просто к тебе неравнодушен. И я тоже.

— Скажу жене, она тебе задаст.

— Честно, сколько живу и ни разу жене не изменял, а случаев было немало. Я так рад, Бадыгова! Я ведь эту ночь не спал, честно; у жены на подозрении.

— Спасибо, Князев.

Садыя с облегчением положила трубку. Слава богу: значит, город будет жить. Она вызвала машину, чтобы поехать домой.

Аграфену Котельникову учить не надо. Она прожила свою жизнь, а ты, Марья, еще проживи ее.

Аграфена вот уж какое время приглядывается к жильцу в угловой комнате; и лицом чист, и душой хорош — на своем веку видела всяких, чего-чего, а распознать умеет. «По нюху», — смеялся муж Степан. «Черт паршивый, пусть по нюху, что же в этом такого, — сколько нас, девок, замуж повыдавали за вас, кобелей, а счастье все обрели? Марья — наша дочь, мое дитя, и счастье я ей сама найду».

Третий год искала Аграфена Марье жениха: нельзя девке долго в невестах засиживаться. Хоть под глазами и рябинки, с детства еще, и не так статна — все равно девка видная. Если кто и скажет словцо в осуждение, то врет как сивый мерин. Марья — девка хорошая, справная, душевная, работящая, а прилюбить никого не прилюбила. Уж больно смирна, и в кого такая? В роду-то все как люди. Тетка Матрена разве? Да и та окрутила какого-то солдата, на Восток с ним уехала. Нюра тож. Ксенька в девках засохла.

Они, мужчины, какие: скорее женятся на женщине, чем на девке в двадцать восемь-тридцать лет.

И Аграфена старалась. Приглядела Сережу Балашова, соседа по квартире. Каким только серебром не рассыпалась! Глаза узенькие, масляные, прямо не знает, чем угодить, па языке мед — на три самовара хватит.

Сам Степан в усы усмехается:

— И к чему, старуха, канитель заводишь? Следила бы за Борькой — распустила, на голове ходит. А у Сергея небось своя невеста есть, грамотная и понимающая. А Марья? В шестой не перевалила, ни в зуб ногой.

— Дурная башка ты, ему хозяйка нужна, дельная, чтобы вышивать умела; квартиру получат — чтоб убрала; стирать, щи варить.

— Ты послушай, что люди говорят.

— На чужой рот пуговицы не пришьешь. А о дочери думать — моя забота. Ты как и не отец, одни подковырки, — на нефти помешался. Хоть бы денег побольше приносил.

А с Марьей у Аграфены особый, наедине, разговор:

— Рот разинула, думаешь, сама ягодка упадет. Вишь, парень ладный, без присмотра. Аль только ругаться да с матери требовать? Вон какая: в руках все есть, а в голове ничего нет.

— Что ты, мама, пристала… что репей.

— Упреждаю, как мать: не зевай, Марья. Своего счастья другим не отдавай, хозяйкой будь своего счастья — вот что!

Тетя Груша, как звал ее Сережа, была неплохая женщина — семью свою любила и мужа; сама работала с утра до вечера: на семью надо было и постирать, и приготовить, и обшить ее. И по характеру добрая. Если и был изъян — дочь; жаль было Марьи: уж больно кроткая, года проходят — в девках засыхает.

В этот день Аграфена два раза выходила на лестницу — ждала Сережу. Всегда вовремя дома, а сегодня что-то задержался. Мужчина хоть и умный, инженер, а без рук — все они такие. Нужна женская рука.

Днем инженер обычно ходил в столовую, а ужинать она его не пускала — там и чай-то что помои. Сережа стеснялся, но она настояла. И вот теперь волновалась, ждала не стучат ли по лестнице кованые сапоги. Выйдет на лестничную площадку— нет, не слышно. Одни ребятишки озоруют, по перилам катаются, черти окаянные, — намедни один свалился, чуть богу душу не отдал.

— Я вам! — кричит Аграфена и грозит кулачищем; хоть и женский, а двинет — будь здоров! Сильная.

Не на шутку стала волноваться. И вдруг кто-то стучит по лестнице. Выскочила — Борька, сын младший, поднимается. Сразу заметила: куртка в грязи, а вчера только стирала, в школу выгладила.

— Ах, сукин сын, марш в угол! Ремня захотел?

— Да я, мама, не нарочно… дядя гнался.

— Озоровал, вот и гнался. Иди в угол, — примирительно говорит Аграфена и, недовольная, идет на кухню — пирог совсем остыл. И духовка что-то не ладится. Говорила Степану мастера позвать, но словно в доме хозяина нет.

А из кухни вышла — никак, Сережа:

— В угол становиться научат, а душу вложить…

Сережа. По голосу угадала и сразу приметила его настроение. Не в духе. Снова прикинула: всем хорош. И бледность в лице — благородство; и уста — вишневый сок, и в глазах— синева; сразу видно: не заласкан.