Некоторое время мать курсировала между проходной комнатой и спальней, готовая к возобновлению конфликта.

Сын Коля, утомленный длительной перепиской по телефону, начал зевать, прилег, и почти сразу уснул, не раздеваясь. Фотина сняла с него ботинки и куртку, вышла из спальни и, проигнорировав враждебный взгляд матери, проследовала в ванную. Мать пошла за ней, но внутрь Фотина ее не пустила, и на все наскоки матери требовала, чтобы та шла спать, потому что ей, Фотине, в отличие от некоторых злобных старух, которым целый день делать нечего, завтра вставать рано и до работы добираться.

Помывшись и почистив зубы, Фотина в халате, с чулками, трусиками и лифчиком в руках, вышла в проходную комнату и увидела, что мать сидит в кресле под лампой, читает еженедельную газету, и принципиально Фотину не замечает, как будто Фотина уехала в прошлом году на Камчатку и с тех пор не возвращалась. Фотина разложила раскладывающийся диван с продавленными пружинами, поставила под него тапочки с помпонами, легла, и почти сразу уснула, несмотря на почти непрерывный сердитый шелест переворачиваемых газетных страниц под лампой, выполненной под антиквариат. Мать к утру уснула в кресле, хотя обычно она спала в спальне по соседству с внуком.

Утром мать с дочерью продолжали делать вид, что не замечают друг друга. Фотина приготовила сыну завтрак, помылась, оделась, и ушла на работу. До работы ей нужно было ехать сперва на метро, а потом на троллейбусе, в общей сложности час, иногда час и десять минут. Раньше она пыталась искать работу поближе к дому, но ее никто не хотел нанимать, и она махнула рукой – слишком много хлопот, и слишком эфемерна выгода.

Прошла неделя, и Фотина снова получила письмо от «Комиссии по распределению фондов в пользу матерей-одиночек», в котором сообщалось, что за отсутствием платежа получается дополнительная плата, и теперь Фотина должна учреждению одну тысячу триста пятнадцать рублей с копейками. Фотина молча положила письмо перед матерью, прямо на журнал с кинозвездами, который мать в этот момент читала. Мать от неожиданности отпрянула, а потом разозлилась и закричала:

– Ты что, не соображаешь? Ты что, не видишь, что я читаю? Ты совсем с катушек слетела, свинья рыжая?

Фотина была не рыжая, а рыжеватая блондинка, и слова матери больно ее укололи, но она сдержалась, и только попыталась перенаправить взгляд Крессиды Андреевны с себя на письмо – подняв слегка подбородок и брови и поводя глазами от лица матери к письму.

– Что ты мне суешь? – спросила мать грозно. – Что это такое?

– Это твой долг. Ты задолжала, ты и плати, – сказала Фотина, хотя все счета в семье были общие.

– Какой долг? Долг, видите ли. Долг перед Отечеством, что ли? Что ты мелешь, коза дурная, шлюха бальзаковская? – спросила мать.

Но в конце концов снизошла она до брезгливого рассматривания письма – сперва поверх очков, потом сквозь очки. Увидев цифры, она невольно заинтересовалась, и, наконец, прочла первые несколько строк.

В ходе последовавшего скандала выяснилось, что мать ни в какие учреждения не обращалась, а это сама Фотина, дура, ходила в учреждение, и ее там развели, как последнюю клаву деревенскую, и так ей, дуре, и надо.

Вышел из спальни сын Коля и сказал так:

– Мам, бабушка, мне нужно завтра триста рублей на новые учебники.

Это было явное вранье, и Колю наказали, отключив ему интернет.

Через две недели пришло еще одно письмо, согласно которому долг Фотины составлял уже три тысячи семьсот рублей.

В письме наличествовал телефонный номер, и Фотина, поразмыслив, уединилась на кухне и набрала его. Сработал автоответчик, и строгим официальным женским голосом сообщил Фотине, что рабочие часы учреждения – с десяти до двенадцати, а также и с двух часов до четырех, с понедельника по четверг, и что если у нее, Фотины, есть до учреждения дело, то и следует ей звонить именно в рамках обозначенных часов. Впрочем, добавил автоответчик, если Фотине хочется оставить сообщение, она может сделать это после длинного гудка. После чего последовал длинный гудок.

Автоответчикам Фотина не доверяла, и решила, что позвонит завтра с работы.

И позвонила. Вскоре ей ответил служащий учреждения. Она сказала ему, что получила письмо со счетом за услуги и дополнительным штрафом.

– Каким штрафом? – спросил служащий, не улавливая сути.

– Штрафом, – объяснила Фотина. – Написано, что сперва было девятьсот рублей, а теперь три тысячи семьсот.

– Это, наверное, за неуплату, – предположил служащий. – Это не штраф, а процент. Если бы вы заплатили вовремя, не было бы процента. А теперь есть процент. Как, говорите, вас зовут?

– Фотина Плевако.

– Сейчас посмотрю. У нас тут сегодня система медленно работает. Плевако? Плевако … Паустовская … Пешкова … Писемская … Ага, вот, Плевако, Фотина Олеговна. Это вы?

– Да.

– Ну вот он и есть, ваш процент. Все правильно.

– Ну, хорошо, процент. Но ведь я никакие услуги не заказывала, за что же мне платить?

– Ну, что значит – не заказывали? Так нельзя, э … Фотина … э … Олеговна. Так каждая шалава будет услугами пользоваться, а потом говорить – нет, не заказывала. Заплатите по счету в кассу, и все, и никаких проблем. Сумма-то не очень большая. А то вы морочите голову и себе, и мне, время зря тратите. Придите и заплатите.