Может, следуя рекомендации Вадима, имеет смысл сходить на речку, посидеть на берегу с удочкой… Глядишь, в тишине и покое ту светлую мысль за хвост и ухвачу… Никем не замеченная выбралась из-за стола, юркнула на наш участок, выбрала самую толстую удочку из тех, что снаряжали Вадька и компания, накинула куртку — к ночи стало прохладно — и, отсыпав в кофейную баночку червей из майонезного ведерка, двинулась на речку.

Местечко для рыбалки я выбрала себе замечательное. В высоких зарослях камыша расстелила куртку, уселась на нее, как смогла, забросила в воду поплавок и стала ждать клева. Отчего-то не клевало, да мне, если честно, не очень-то и хотелось. Поплавок меланхолически торчал на одном месте, внося в мою смятенную душу покой и умиротворение. И мысли сами собой плавно потекли в нужном направлении. Я стала вспоминать события четырехлетней давности. Вот Людмила хлопочет по хозяйству, вот приносит из дома очередную тарелку с малосольными огурчиками взамен съеденных, вот ставит ее на середину стола и без сил опускается в плетеное кресло, что стоит у самого забора… А теперь Кузьмич. Свое место ему уступил Иван Аркадьевич. И место это было тоже у самого забора… Ну и что? При чем здесь забор? Черт, еще поплавок дергается, как зараза, только думать мешает… Итак, и Кузьмич, и Людмила сидели у забора…

— Вот тут, на лавочке, вроде местечко ничего… — послышался со стороны тропинки, что вела от «Шанхая» к реке, знакомый мужской голос. — Ты присаживайся, я тебе газетку подстелю…

Заинтригованная, я перестала размышлять про заборы и вся обратилась в слух. Интересно, с кем это наш красавчик Макс прогуливается под луной? Неужели с Динкой? Жену спровадил в роддом и тут же вспомнил старую любовь… И Славика ведь не боится, надо же, какой отчаянный…

— Понимаешь, — с кряхтением продолжал Симин муж, шурша газеткой и, как видно, устраиваясь поудобней, — я романы пишу. И мне нужно, чтобы кто-нибудь дал оценку моему творчеству.

— Вау, это интересно, — игриво ответил голос моей дочери.

Янка! Вот тебе раз! Костик в Греции оливки собирает, а его подружка на даче романы крутит. Чудненько! Хотя, объективно говоря, что еще здесь делать молодой девчонке? Скукотища смертная. Если бы не убийство Валентина Кузьмича, от тоски с ума сойти можно. А Макс парень симпатичный, хотя и своеобразный. Задумчивый такой… Весь в себе. Правда, женат. И имеет уже двух сыновей…

С другой стороны, дочь я тоже понимаю. В девятнадцать лет еще никого не останавливало наличие малолетних детей у объекта привязанности. Немудрено, что Янка увлеклась интересным соседом. Я прикинула так и эдак и решила, что для всех будет лучше, если я пересижу внезапное свидание дочери в своем укрытии. Не подумайте ничего плохого, я затаилась только для того, чтобы не портить молодежи романтическое настроение…

— А про что пишешь, если не секрет? — продолжала кокетничать Янка.

— Про красноглазых карликов, — немного замявшись, ответил сосед. И не без гордости добавил: — Причем я сам изобрел новый формат. Называется философское фэнтези.

— Как называется? — не поняла Янка.

— Фэнтези с элементами философии, — охотно пояснил Макс. — Видишь ли, все мои друзья, да и вообще нынешняя молодежь, если и читают, то по большей части книги про спецназ и террористов. Ну еще про реки крови, что льются в горячих точках, или в лучшем случае боевики в стиле фэнтези. А я еще в школе прочел всего Бердяева, зачитывался «Категориями» Аристотеля, работами Гегеля, Шопенгауэра и Александра Свияша… И больше всего мне хотелось, чтобы их мудрые мысли дошли до моих ограниченных друзей и прочих недоумков…

— Ну и… — тоскливо спросила Янка с хорошо заметными нотками нетерпения в голосе.

Очевидно, дочь надеялась на другое развитие беседы и теперь стремительно теряла интерес не только к теме разговора, но и к самому собеседнику. Но тот, вдохновленный собственной идеей, старался этого не замечать…

— Так вот, — с энтузиазмом продолжал Макс, — я придумал, как донести крупицы мудрости до тупой молодежи. Я разработал собственный литературный жанр — философское фэнтези. От боевиков я отказался сразу — боюсь, с кровавыми сценами не потяну…

— Фигня какая-то, — сердито пробормотала Янка, шурша газетой.

Наверное, поднялась, чтобы уйти. Но не тут-то было. Автор нового слова в литературе тоже завозился на лавочке — видимо, удерживал свою собеседницу — и умоляюще сказал:

— Хочешь, я прочитаю тебе небольшой отрывок? А ты скажешь, как тебе, понравилось или нет… Ну пожалуйста, Яночка, очень тебя прошу…

Насколько я знаю свою дочь, она девчонка невредная. И если чужая просьба ее не особенно напрягает, старается не отказывать. Вот и теперь она согласно буркнула:

— Ну ладно уж, валяй, чего там…

На лавочке снова поерзали, вспыхнул неяркий круг света от карманного фонарика, и Макс распорядился:

— Посвети-ка мне сюда, а то что-то фигово видно…

Зашуршала бумага, и автор, смущаясь, произнес:

— Ну хотя бы вот это…

Он откашлялся и начал: «Ночь опустилась на Манхэттен. Гуалинец Цверг шел по залитой огнями улице и, высоко задрав голову, так, что черный капюшон почти сполз с зеленой головы на покатые плечи, читал иноязычный текст. Яркие неоновые буквы высвечивали загадочные символы «Happy new, 2112 year!». «Странные существа эти люди… Чужая душа — потемки…» — рассеянно подумал Цверг и, надвинув поглубже на плоское лицо капюшон плаща, устало прикрыл красные глаза. Так, следуя по улице с закрытыми глазами, он случайно задел головой прохожего аборигена. Человек грязно выругался и потер ушибленный живот. Что уж тут поделаешь, если гуалинцы — действительно карлики и порой не достают людям даже до груди… Зато маленькая собачка — до старости щенок, вот и у гуалинцев крайне сложно было определить биологический возраст… Старея, они только сильнее зеленели головой и краснели глазами. Вдруг совсем рядом раздался визг тормозов, и гудящая машина, описав красивую дугу, вылетела с проезжей части на тротуар, сметая бампером остановку с людьми. Это, оказывается, ушибленный Цвергом человек со злости запустил камнем в первый попавшийся проезжающий автомобиль. «Хомо хомини люпус эст, что означает: человек человеку волк», — подумал Цверг и снова прикрыл глаза, чтобы двинуться дальше по улице…» Классно, правда?

Янка тяжело вздохнула и ничего не ответила. А Макс, перейдя на возбужденный шепот, продолжал:

— Представляешь, такие полезные книги печатать не хотят! Ты думаешь, я не знаю, как эти ребята наверх пролезли?

— Какие ребята? — удивилась Янка.

— Да писатели эти… Толстой там, Пушкин…

— И какого из Толстых ты имеешь в виду? — прервала собеседника моя начитанная дочь.

— Да любого. Один из троих уж наверняка был масоном. А то и все три разом.

— По-моему, ты что-то путаешь, — перечила упрямая девчонка.