Артподготовки на сей раз не было, был просто огневой налет. Однако немцы, теснимые с трех сторон, поспешно оставили берег реки Ибар и втянулись в город. На их плечах ворвались на юго-восточную окраину штурмовые группы дубровинского батальона. Строев подумал про себя о том, что не только Бахыш Мамедов, а и он сам несколько преувеличивал трудности форсирования не бог весть какой речки. Но все же именно к ночи изменилась обстановка, и время сработало в пользу наступающих. Справа вышел к городу полк майора Киреева. Теперь завязались уличные бои.

— Может, побудете здесь, товарищ полковник? — сказал Дубровин, когда они собрались покинуть этот благоустроенный блиндаж. — В самом деле, товарищ полковник? Городок мы скоро полностью освободим, вы уж не беспокойтесь.

— А что мне тут делать? Слушать патефон? Хитер ты, Андрей! Не желаешь ни с кем поделиться славой!

Комбат деликатно промолчал: «воля ваша, вы — начальство». Зато младший сержант Медников безо всяких церемоний напомнил Строеву:

— Только не забывайте наш уговор.

— Хорошо, пойду за вами след в след.

На том берегу Строев немного поотстал, наблюдая, как выгружались с плотов легкие пушки, и, чтобы поскорее догнать командира батальона, решил было срезать угол. Но не сделал и нескольких шагов, как Медников точно упал с обрыва:

— Стой! Вы куда?..

— Да ты что, сержант, все покрикиваешь? — Строев даже рассердился на своего т е л о х р а н и т е л я.

— Вот она, вьюшка-то! — Медников посторонился. — Я же говорил вам, что здесь этих мин, как грибов после суточного дождичка.

И Строев, вздрогнув, увидел в полутьме противотанковую мину: она, действительно, как богатырский гриб после дождя, выпирала из-под земли наружу, и вокруг нее была целая семейка других мин, поменьше.

— Да-а… Спасибо тебе, дружище, — Строев взял сильную, натруженную руку Медникова, с чувством пожал ее. — Как твое имя-отчество?

— Максим Петрович я. А ваше?

— Давай знакомиться, — улыбнулся Строев. — Меня зовут Иван Григорьевич. Виноват я перед тобой, исправлюсь!

— Береженого и бог бережет, — просто, по-крестьянски сказал Медников и повел его наверх, где их ждал, волнуясь, комбат Дубровин.

В полночь стало известно, что партизаны овладели всей юго-западной окраиной города и стремятся перерезать железную дорогу Кралево — Чачак, последнюю ниточку, связывающую немцев с внешним миром. Полки дивизии Бойченко удвоили нажим на противника. Бахыш, Лебедев, Рая Донец и еще трое автоматчиков шли вслед за пехотой, но не могли догнать капитана Дубровина, который вместе с полковником Строевым переходил из одного дома в другой, как только Медников подавал сигнал, что мин нет. Стрельба велась из окон в окна, каждый занятый немцами дом обходили со двора, забрасывали гранатами, а в пролетах улиц — ни души, и непонятно, почему такие бои называются уличными.

К семи часам утра ружейная пальба и звончатый треск гранат вовсе стихли. Югославская бригада на ходу, как эстафету, приняла от русских задачу на преследование противника. Капитан Дубровин остановил свой батальон. Остановилась вся дивизия, получив новый боевой приказ.

Никто еще, кроме самого комдива, толком не знал, куда теперь забросит их военная судьба. Но все, вплоть до поваров, хорошо понимали, что вот и настало время прощаться с милой Сербией, которая запомнится отныне, на всю жизнь. Но, может быть, особенно остро ощутил эту прихлынувшую осеннюю наволочь грусти один человек в дивизии. Ему сделалось до того тоскливо, когда вывели полк из боя, что он не находил себе места среди возбужденных солдат и офицеров. То был капитан Борис Лебедев, который втайне надеялся на чудо — провоевать до конца войны в Югославии. Но чудес на свете не бывает. Тем более их не может быть на фронте с его суровым, неумолимым реализмом.

А вот Ян Августович Лецис мог бы сказать теперь, что бывают и на войне чудеса, пусть редко, но бывают. Ну разве это, в самом деле, не чудо: он снова возвращается в свою дивизию, с которой расстался в августе, когда был ранен близ города Котовского в Молдавии. В то время он подумал, что — все, отвоевался. Его хотели эвакуировать в глубокий тыл, но он упросил главного хирурга не делать этого. Через две недели Яну Августовичу стало получше, и вместе с другими р а н б о л ь н ы м и его перевезли в Румынию, потом в Болгарию, потом в Югославию. Так и странствовал он с походным госпиталем, вслед за наступающими войсками. Трудно сказать, что больше всего помогло Лецису встать на ноги: то ли особое, подчеркнутое внимание медиков к старому коммунисту, то ли благодатный юг, где его закормили виноградом, то ли эта причастность к фронту, который хоть изредка да напоминал о себе утренней канонадой, похожей издали на молотьбу цепами. Как бы там ни было. Лецис поправлялся день ото дня, и врачи гордились своим искусством. Он поддерживал их в таком настроении, зная еще со времен гражданской войны, что медики всегда бывают правыми: если человек выживет, то они и твое собственное противостояние смерти готовы записать на счет своей науки; а если дела твои плохи, то они осторожно дают понять, что наука бессильна в данном случае. Лецис выдюжил, и медики остались довольны им.

Получив путевку в строй, он для порядка заехал в политуправление Третьего Украинского. Там ему предложили новую работу — эта новая работа была в освобожденной Болгарии. Он отказался наотрез. Тогда благодушный генерал махнул на него рукой и уступил: «Ладно, отправляйся в распоряжение поарма». Но чем ниже, тем, оказывается, труднее вести переговоры. Начальник политотдела армии хотел оставить его у себя и пошел на маленькую фальсификацию, сказав, что его должность в дивизии Бойченко уже занята. «Буду работать хоть рядовым инструктором», — заявил Лецис. В покоре [12] вся надоевшая история повторилась. Однако Ян Августович уже имел солидный опыт д и п л о м а т и ч е с к и х переговоров и в конце концов настоял на своем.