Глядя на нее, я поймал себя на мысли, что она опасна, что если влюбиться в Ренату Литвинову, то это как приговор, это пожизненно, и когда она выставит тебя за дверь (не важно, по какой причине), ты до конца своих дней будешь по ней тосковать.

И поразила она меня не только своими суждениями, но прямотой:

— Смерти не боится, но старость ужасна и несправедлива, ведь мы внутри все еще полны страстей, а наша «проклятая оболочка» дряхлеет.

— Сегодняшние русские мужчины — это слабый пол, и бедные женщины (их гораздо больше, чем мужчин) охотятся на любых «завалящих» мужчин.

— Страданиям надо идти навстречу.

— Смысла жизни нет, его назначает себе каждый человек.

Это все говорится прямо, то с улыбкой, то без, но глядя прямо в глаза тебе.

А какой язык? «Я люблю поотчаиваться», «мелкие подчувства», «влюбляться без проникновения», «сверкать глазами», «посмотреть чужой прекрасный сон», «гений не устаревает».

И совсем меня доконал ее рассказ об «умирающих бабушках», которые страшно боялись смерти и которых она держала за руку, приговаривая — «это не страшно, не страшно».

За всю программу Рената Литвинова не сказала ни единого банального слова и ни разу не ушла от вопроса.

Для меня она была и остается единственной и неповторимой.

В. ПОЗНЕР: Сергей Юрьевич, если бы вы представлялись незнакомой аудитории, — и как актер, и как режиссер, и как писатель, — что вы поставили бы на первое место?

С. ЮРСКИЙ: Актер, конечно.

В. ПОЗНЕР: Мы много раз приглашали вас, и ни разу не получалось. Позже я прочитал ваши слова: «У меня принцип такой — надо всегда отказываться…» Так почему вы наконец согласились?

С. ЮРСКИЙ: Нет, принцип, который доведен до абсолюта, вреден. Действительно, надо быть готовым отказаться, потому что новая работа трудна. Но немало раз я сразу говорил: «Да, конечно». Это касается и сегодняшней нашей встречи. Мы давно знакомы, и я все понимал. У меня сейчас нелегкое физическое состояние, перегрузка жуткая, но я сказал сразу и безоговорочно: «Да».

В. ПОЗНЕР: За что я вам благодарен… Не всем известно, что ваш отец был директором цирка. Это так? И вы очень дружили с Юрием Никулиным?

С. ЮРСКИЙ: Отец являлся художественным руководителем — некоторое время, довольно продолжительное и важное для цирка. А с Никулиным мы были не то чтобы дружны, то есть не встречались ежедневно, но я знал его с момента прихода из армии. И потому наши отношения до последнего его дня были всегда дружественными и такими — навстречу. Я очень любил его и люблю.

В. ПОЗНЕР: Вообще чудный человек был… Однажды вы сказали о себе: «Я клоун по природе, и юмор — основа всего, чем я как актер занимаюсь и что я люблю как зритель». Клоун — это все-таки, если чуть-чуть повернуть, тот же шут или скоморох, который при дворе и при царе или при короле позволяет себе говорить вещи, неприятные королю, но ему прощается именно потому, что он — шут, клоун, как угодно. Вы себя в какой-то степени видите в этой ипостаси?

С. ЮРСКИЙ: Я начинал с этого в кино и в театре — с эксцентрических ролей, и так себя и видел. Но потом Товстоногов повернул меня резко в совсем другую стихию — стихию драмы, даже трагедии, стихию стиха (это уже, скорее, не он, а судьба меня повернула). И это стало другим, вторым, потом появилось третье… Но без юмора и без эксцентрики, вообще говоря, иногда открытой, иногда скрытой, иногда в гриме, иногда без грима, я произведений себе не представляю.

В. ПОЗНЕР: Вы начинали блестяще — еще будучи студентом, в уже легендарном Большом драматическом театре при Товстоногове…

С. ЮРСКИЙ: К сожалению, легендарном, потому что это ушло в легенду, да. Я провел там двадцать полных лет. С непрерывной работой и с непрерывным пребыванием на сцене. Потом — Театр Моссовета. О том, почему пришлось уйти, я много раз рассказывал, так что буду краток. Внешне сложились уже невозможные отношения с властью, с определенными органами. Причину в те времена трудно было определить. Это семидесятые годы, крутой застой. Начались те трения, которые не давали мне жить как актеру. Я был под очень многими запретами. А это влияет на отношения с людьми и в той, последней области, которая тогда осталась, — в театре. Но имелась и внутренняя причина. В какой-то мере я понимаю (потом понял и сейчас ясно сознаю), что подошел новый этап в жизни, в нем назрела необходимость. Это было очень трудно — как тяжелая операция, потому что в какой-то мере исчерпались и отношения с этим театром.