Человек вернулся на свое место и, казалось, только теперь заметил Косту.

— Служанка?

— Что вы сказали, сеньор?

— Поденщица, прислуга?

Коста покачал головой.

— Молодая девушка из Торре-дель-Мар, служит в семействе по фамилии Порта.

— Третий этаж, направо. Поднимитесь на служебном лифте.

Он подозвал мальчика-лифтера. Тот, с любопытством и сочувствием поглядывая на Косту, поднял его на третий этаж, показал нужную дверь и нажал кнопку звонка. Где-то в глубине мелодично прозвонили звонки; последовала пауза, потом кто-то издалека сказал: «Иду, иду», дверь приоткрылась, из квартиры пахнуло духами, и на пороге показалась горничная в фартуке и наколке и, увидев Косту, досадливо спросила:

— Чего вам?

— Скажите, пожалуйста… не здесь ли живет сеньорита Нобль?

— Подождите, — бросила девушка и захлопнула дверь.

Ждать пришлось долго, а потом дверь снова бесшумно распахнулась, и на пороге появилась она. Коста был потрясен. Образ, который жил в его душе, был так прекрасен, что сейчас он едва узнал Элену. Какую-то долю секунды смотрел он на болезненно осунувшееся лицо, бледный бесформенный рот, тусклые, непричесанные волосы, огромные испуганные глаза. И не мог сдержать волнения. Он почувствовал, что на глаза ему навернулись слезы, а губы беззвучно приоткрылись и дрогнули. В душном, пропахшем заграничными духами помещении она выглядела сильно похудевшей и гораздо старше своих лет. Элена изумилась и смешалась, а вот обрадовалась она ему или нет, Коста не мог бы сказать.

Она как-то смущенно поздоровалась и протянула руку, поспешно вытерев ее о грязный передник.

— Понимаешь, хозяева не разрешают, чтобы к нам приходили знакомые, — тихо сказала она.

Послышался мягкий шорох — это открывались створки лифта. Элена испугалась и заставила Косту войти в переднюю. На стене за ее спиной он увидел повергшую его в изумление картину: голая розовотелая женщина выглядывала из окна. Его ужаснуло, что Элене приходится смотреть на такие вещи.

— Слушай, после обеда, когда у них будет сиеста, я постараюсь на часок вырваться, — сказала Элена и подтолкнула Косту к лестнице. — Жди меня на улице в три часа. Я обязательно спущусь хоть на минутку.

Коста бродил по соседним улицам, стараясь далеко не уходить — он решил быть на месте раньше назначенного времени: как знать, может, Элене удастся освободиться пораньше. Он ждал в тени то одного, то другого дерева, не в силах оторвать глаз от непрозрачного стеклянного фасада, а улица дремала в послеполуденной тиши. Коста считал минуты, но их не становилось меньше. Солнце село на острие высокого шпиля, а потом соскользнуло вниз, разделенное им надвое. Появилось первое свободное такси. Прежде чем проедет еще одно такси, сказал он себе… Ну ладно, прежде чем следующее… Наконец она появилась: за стеклянной дверью порхнуло что-то белое и легкое, как мотылек, мгновение — и она уже бежала к нему по тротуару, весело помахивая рукой, снова молодая и уверенная в себе.

— Бедный ты мой, я заставила тебя ждать! Думала, никогда не кончу.

Он хотел спросить ее, на весь ли вечер она освободилась, и тут же услышал:

— Я отпросилась всего на час. Пойдем посидим в парке.

Подозрения Косты окрепли. Элена изменилась. Между ними словно черная кошка пробежала. Косметика и свежевыглаженное платье придали ей уверенности. Извинилась, что не писала:

— Я так устаю. Ведь когда имеешь только один свободный вечер в неделю… и потом эти вечные головные боли…

Она продолжала удерживать его на почтительном расстоянии, болтая о всяких пустяках, то и дело вставляя городские словечки и выражения. В прежние времена она бы ласково пожурила его: «Ну, знаешь! Ты что это таким пугалом? Вырядился, будто главный наследник перед чтением завещания». Теперь же она вежливо спрашивала, как он доехал и прошел ли у его матери кашель. Хорошо бы ей перебраться в Барселону, воздух тут гораздо суше, правда, некоторые жалуются, что из-за шума машин не могут спать по ночам. Сама-то она спит прекрасно, случись землетрясение — не услышит. Элена избегала его взгляда, а когда глаза их все же встречались, спешила улыбнуться. Но и улыбка была какая-то ненастоящая. Между ними проскользнула вежливость, словно разделяющее их лезвие ножа.

Коста понимал, что только физический контакт может разрушить эту преграду и перекинуть мост через пропасть, внезапно разделившую их. Ему страстно хотелось найти укромное местечко, где бы он мог взять руки Элены в свои и, нежно сжимая их, сказать ей все. Хотелось молча заключить ее в объятия — ведь влюбленные верят, что это исцеляет самые глубокие сердечные раны. Но несмотря на великолепие Барселоны, при постройке которой предусмотрели все необходимое для удовлетворения малейших желаний и прихотей человека, в этом городе не было укромных закоулков — ни арки заброшенного моста, ни глубокой ниши в старинной ограде, ни уединенной бамбуковой рощицы. Здесь каждый метр был на учете, и негде было спрятаться от досужих глаз, глядевших из множества окон, и нельзя сказать слова, чтобы его не услышали чьи-то безучастные уши.

— Далеко ли до парка? — спросил он, связывая с этим красивым словом картину фонтанов, чьи струи плещутся вдали от гулких дворов-колодцев и раскаленных, дрожащих в знойном мареве зданий.

— Мы сейчас придем, — отвечала она, ускоряя шаг. И, помолчав, добавила: — В шесть я должна вернуться.

Она остановилась и стала рассматривать в витрине какую-то вещь, зашла даже в дверную нишу, чтобы посмотреть на нее с другой стороны, и он почувствовал обиду — как легко транжирит она драгоценные минуты их свидания…