В 13 лет меня пригласили для выступлений в минский клуб «Юность». Поселили в доме одного из партнеров, в деревне. Помню, как по двору разгуливали куры, гуси. Но я не прижился, уж больно скучал по дому и по маме. После летнего лагеря позвонил ей и попросил забрать. «Я не могу здесь!» — плакал в трубку. Еще сезон отыграл в Литве за команду, которая была двумя годами старше. А потом в матче на юношеское первенство страны меня увидел знаменитый Валерий Васильев. Мы встречались с московским «Динамо», уступали с каким-то страшным счетом вроде 0:18. Валерий Иванович подошел прямо во время матча: «Мальчик, хочешь играть за «Динамо»?» У меня даже глаза на лоб вылезли от неожиданности.

После игры Васильев с отцом накатили по стакану, и все вопросы были улажены. Но из Москвы я убежал очень быстро. По той же самой причине — соскучился. Вернулся, заявил маме: «Все, бросаю хоккей». Она тут же позвонила Никифорову, тот приехал и отвез меня прямо в Москву. Как раз на следующий день должны были начаться сборы юношеской команды СССР, меня в нее первый раз пригласили. Тренер доставил прямиком к Спорткомитету, где было назначено место встречи, никто так ничего и не узнал. Прошло несколько месяцев, мне исполнилось 16 лет — и психика поменялась. Домой тянуть перестало, я стал мужиком, начал думать о девчонках. Мама с папой отошли на второй план.

— В сборной на вас смотрели с удивлением: литовец — и с клюшкой?

— На меня всю жизнь смотрели с удивлением. Когда я, 13-летний, играл в Литве за 15-летних, партнеры порядком напрягались. Легче не стало и после переезда в Москву, здесь каждый день был битвой за выживание. Я выглядел необычно, говорил с сильным прибалтийским акцентом. Ребята обзывали меня немцем, а официальное прозвище у меня было Ганс.

— Свой первый матч за команду мастеров московского «Динамо» помните?

— Мы играли против ЦСКА, в составе которого были еще все великие — Ларионов, Макаров, Фетисов… Практически весь матч я просидел на скамейке запасных, тренеры выпустили на площадку всего один раз. Выскочил я на лед, от страха руки-ноги трясутся. Секунд тридцать в игре побыл — и назад. От жары голова у меня в защитной маске и шлеме начала пухнуть. Лоб ноет, дурно. В том сезоне в составе «Динамо» я провел еще один матч, против рижских одноклубников. Мы вели 5:0 и во время моей смены пропустили гол. Один из ветеранов команды Юра Вожаков, когда я вернулся на скамейку, с размаху саданул меня клюшкой по шлему: «Ты что, молодой, шайбы в свои ворота привозишь?»

После игры на правах самого юного я должен был ехать на базу в Новогорск, чтобы отдать форму старших партнеров в сушку. Это не было дедовщиной, просто дополнительная повинность молодых хоккеистов. Каждая команда вообще имела свой свод правил, которым регулировалось поведение игроков. Помню, как по ходу моего второго сезона в «Динамо» мы провожали Василия Первухина, уезжавшего выступать по контракту за рубеж. Арендовали автобус, который отвез всю команду в бар. В салоне остались лишь я, Николишин и Ковалев — как самых юных нас на совместную вечеринку не взяли. Все это время мы сидели в автобусе и ждали, пока старшие товарищи нагуляются.

— Как нужно было себя вести, чтобы взрослые мужики приняли малолетку за своего?

— Было трудно, врать не стану. Утром я приезжал на базу и боялся пожать руки некоторым ветеранам. В команде играли нормальные ребята, но имелись и такие, кто был о себе очень высокого мнения. Нынешняя хоккейная молодежь просто не поймет, о чем я рассказываю… Мне еще повезло, что в конце 80-х годов пошла большая ротация игроков: многие уезжали за рубеж, на их место приходили новые. Команду возглавил Владимир Юрзинов, который хорошо относился к молодым хоккеистам. От тренера очень многое зависит. Юрзинов в этом смысле был строгим, но понимающим.

Помню, один раз в Новогорск по обмену приехали шведы. Вечером мы с Петренко повели их в ресторан. Они так напились, что одного из гостей пришлось нести домой буквально на себе. Приезжаем на базу, заходим на территорию, и тут из окна выглядывает Юрзинов. Смотрит на нас, мы — на него, немая сцена. «Ну все, — думаю, — закончились твои выступления». Только поднялись в номер, тренер заскакивает к нам. «Петренко, вон из команды, — командует. — А ты, Каспарайтис, поедешь в часть служить!» Сидим как ошпаренные, приятель начинает вещи собирать. Вдруг Владимир Владимирович заходит снова: «Ребята, извините, я переборщил. Наоборот, молодцы, что шведов не бросили». «Да мы почти и не пили, — обрадовался я. — Просто ждали, чтобы домой их отвезти». Думали уже, что на этом дело и закончится. Однако утром Юрзинов устроил подъем в шесть часов и выгнал на лед и нас, и шведов. Такая вот педагогическая система…

Тогда хоккеистам платили мало, особенно молодым. Первые годы в Москве я получал по 200 долларов в месяц. В то время я жил у динамовского вратаря Мухаметова. Руководители клуба поселили меня к нему на квартиру, чтобы привык, освоился. Я провел у Ильдара около двух месяцев, его семья приняла меня очень хорошо. Отец его, помню, работал директором ресторана «Советский» — по тем временам это была очень престижная должность. Он все время приносил домой котлеты по-киевски. «Вот это жизнь!» — думал я. В квартире у них стоял видеомагнитофон с набором кассет. Лучшие западные боевики, о которых в Союзе только слышали, но никогда не видели.