Второй "я" сидел и наблюдал. И все знал.

Я назвал его Часами Смерти.

Как еще его назвать?

Пожиратель Дорог и Часы Смерти – близнецы-амебы – результат деления и раскола.

Я не мог отделаться от ощущения неестественности происходившего. Растерянность, которая всегда на долю секунды опережает боль. Когда выбьют зубы, сначала возникает удивление: что-то не так, случилось что-то очень плохое. «Минуточку, а почему у меня во рту нет зубов? Куда они делись?» – и тут приходит боль. Сломав руку, человек сначала подумает: «Разве рука может так изгибаться?» Тошнотворное «ой-ой». Вот это сейчас со мной и происходило, только не долю секунды. Состояние длилось и длилось. Словно дьявол усмотрел самый черный момент моей жизни, зацепил это «ой» и растянул момент до бесконечности. Протаскивал сквозь время, оборачивал его вокруг меня, раз за разом, пока не образовался непроницаемый кокон.

Возможно, это был не дьявол. Возможно, ангел милосердия. Потому что когда я вспоминаю тот момент, я вижу в нем некую вселенскую доброту. Внутренний раскол позволил мне стать Пожирателем Дорог. Я смог побыть с Симоной и получить радость от общения с ней. Впервые в жизни я чувствовал себя легко рядом с ней. И совсем не нервничал.

Наверное, я был не в себе. Пожиратель Дорог и Часы Смерти против Полезного и Вкусного: кто победит в этой воображаемой фантасмагории? Единственное различие между мной и Фан состояло лишь в том, что я понимал, что видел сны наяву.

Или нет?

Мы катили вдоль побережья на границе США и Канады, догоняли рассвет, убегали от заката.

Симона говорила о будущем.

Фан болтала ногами, высунув их из окна.

Иногда мы останавливались, чтобы заправить машину, подбирая все, что может пригодиться, как нам казалось, для выполнения задачи. К северу от Айдахо Пожиратель Дорог обнаружил табачную лавку и нашел там красную с золотом коробку индонезийских сигарет знаменитой марки Сендири. Сладкие ароматные сигареты с гвоздикой.

Я все-таки нашел их.

Я закурил и затянулся. У меня чуть не взорвались легкие. Блин, это чертовски гнусные сигареты!

Пожиратель Дорог то кашлял, то хихикал. Часы Смерти заметил, что пульс сильно участился.

Много не покуришь. Я просто не могу это курить. В чем причина? То ли физиология, отличная от физиологии человека, то ли просто мои девственные легкие никогда еще не вдыхали в себя табачный дым. Может быть, виноват Гедехтнис? Не знаю. Кто из программистов отвечал за передачу вкусовых ощущений? Сигареты в ГВР были невероятно вкусными, в реальности я обнаружил, что это – полное дерьмо.

Может, я просто их перерос?

– Все может быть, – подумал я. – Может, я еще расту.

Я вернулся в машину, Фан не было. Как я понимаю, она все еще обследовала магазин. Симона растянулась на заднем сиденье в невероятно сексуальной роскошной позе. Не менее сексуальной, чем была Жасмин. Она не спала, пребывала в каком-то полусонном состоянии.

Ресницы трепетали, она смотрела вдаль, сквозь меня.

Взгляд был пустым.

Часы Смерти переминался с ноги на ногу. Пожиратель дорог спросил, как она себя чувствует.

Она что-то пробормотала в ответ.

Она как будто меня не узнала.

Она ничего не узнавала вокруг.

Нехорошо. Она не соображала от обезболивающих, как говаривал Мерк, в ней появилось что-то «Шампанское». То есть заторможенность и тупость. Она жалобно заныла, когда я вытащил ее из машины и заставил походить вокруг. Она все время пыталась сесть на землю. Я пытался разбудить ее. У нас получилось нечто среднее.

С ней явно не все было в порядке. Я ей сказал об этом. Сказал, что она опять наглоталась таблеток и мне это не нравится.

– Сержант, а нельзя ограничиться предупреждением? – пролепетала она.

Я, конечно, понимал, что ее преследует боль, но, ради всего святого, она должна отказаться от самолечения.

Может, я перестану выступать? Может, я замолчу?

– Со мной все нормально, – сказала она. – Просто хочется спать. Ничего страшного, Хэл. Дай сумочку.

Она пыталась заговорить меня, усыпить бдительность. Но ей бы это не удалось. Защитить ее – моя главная задача.

И тут…

– Ты такой милый, – сказала она. – Спасибо тебе.

Она прижалась ко мне и поцеловала в щеку. Наш первый поцелуй. Правда, совсем невинный, дружеский. Неважно, потому что за ним последовал другой. Мы посмотрели друг другу в глаза (ее глаза были остекленевшими, мои – полными любви), и все вокруг исчезло. Поцелуй в губы и по-настоящему. Ничего подобного я еще не испытывал в жизни.

И этот поцелуй соединил наши жизни.

Мы разняли объятия, только когда появилась Фан.

Симона немного пришла в себя, поцелуй оживил ее. Мы очень осторожно поговорили об этом, смущенно улыбаясь. Фан повела машину, поэтому я мог сидеть сзади вместе с Симоной.