В проблеме свободы и несвободы есть еще один аспект, о котором обычно стараются умалчивать, а именно — как и почему миллионы людей принимают свою форму закрепощения. Можно небольшое число людей и на небольшое время обманом и силой заставить принять некоторую форму закрепощения. Но когда речь идет о миллионах людей и их повседневной жизни в ряде поколений, то обманом и насилием ничего не объяснишь. В этом случае проблема «Почему люди закрепощены?» в сущности своей есть проблема «Почему люди предпочитают быть закрепощенными?». В отношении коммунистического общества это обнаруживается с полной очевидностью. Миллионы людей предпочитают коммунистическое рабство потому, что оно изначально и в основе есть соблазн и искушение. Коммунизм сначала несет с собою облегчение жизни и освобождение от многих ограничений прошлого. И лишь на этой основе и затем он несет с собою утяжеление жизни и закрепощение. Но он несет с собою одного рода освобождение и другого рода закрепощение. Он несет освобождение для одних людей и закрепощение для других. И несет он их в такой форме, что люди сразу видят освобождение, и оно им кажется абсолютным, но люди лишь потом ощущают закрепощение, и оно уже кажется им естественным, само собой разумеющимся, неотвратимым. Коммунизм, как показал опыт, не несет с собой всеобщего благополучия и не устраняет всех язв общественной жизни. Но он все же в некоторой мере удовлетворяет великий исторический соблазн людей жить стадно, без тяжкого труда, без постоянных самоограничений, без риска и личной ответственности за делаемое, упрощенно, с гарантированным минимумом жизненных благ. Коммунизм удовлетворяет этот соблазн в очень малой степени. Но этой степени достаточно, чтобы люди согласились на новую форму закрепощения. Коммунистическое рабство есть сделка миллионов простых людей с исторической необходимостью.

Коммунистическое рабство в огромной степени сравнительно с прошлым обществом, расширяет численно круг членов общества, наделенных официальной властью над другими, и дает почти каждому рядовому члену общества крупицу фактической власти над ближними. Это общество до невиданных доселе размеров увеличивает массу власти, наделяя ею и миллионы своих рядовых членов. Наделяет по тем же законам, по каким вообще распределяются блага в этом обществе, — каждому соответственно его социальному положению. Но все же наделяет. Это такое рабство, в котором рабское положение компенсируется возможностью для каждого видеть в окружающих подвластные ему существа, — здесь вместо свободы предлагается возможность лишать свободы других, т.е. соучастие в закрепощении. Не стремление быть свободными, но стремление лишить других людей такого стремления к свободе, — вот какой эрзац свободы предлагается здесь гражданам. А это много легче, чем борьба за то, чтобы не быть рабами.

Быть рабами — это легче и проще, чем не быть ими. Члены коммунистического общества сами осуществляют насилие друг над другом, сами делают своих собратьев рабами и благодаря этому сами становятся рабами других. Они наделены в огромной мере свободой насилия над самим собою, — это форма внутреннего, а не внешнего рабства. Они предпочитают образ жизни, делающий их рабами, — неизбежная плата за этот образ жизни. История ничего не делает задаром.

В Советском Союзе был популярен такой анекдот. В пещере первобытных людей висит лозунг: «Да здравствует рабовладельческое общество — светлое будущее всего человечества!». Сейчас человечеству впереди светит новая форма рабства — рабство коммунистическое. С какой-то точки зрения это есть и царство свободы. Но свободы рабской, — вот в чем трагедия предстоящей истории.

Таким образом, проблема свободы и несвободы в применении к коммунистическому обществу не есть проблема некоего политического режима и политической борьбы людей против жестокостей этого режима. Это — проблема, касающаяся самого существа социального строя этой страны, — самого существа коммунизма как реального типа общества. И проблема эта — не для отдельного митинга, конференции, демонстрации, декрета, а для длительной истории человечества. Потому она заслуживает того, чтобы к ней более серьезно отнеслись и в разговорах на эту тему.

Нью-Йорк, 1981

Слово «коммунизм» употреблялось и употребляется во многих значениях. Я в свое время насчитал более сотни различных употреблений. Выбирать какое-то из них в качестве правильного — занятие бессмысленное и бесперспективное, ибо на этот счет никаких принудительных правил нет. К тому же во всех употреблениях этого слова, которые я рассмотрел, логические правила введения научных понятий не соблюдаются. Не соблюдаются они и в марксистской литературе. Это наносило значительный ущерб репутации марксизма. Знаменитое марксистское определение «полного» коммунизма через распределение «по потребности» стало предметом насмешек в самых широких кругах людей.

Состояние терминологии не есть нечто второстепенное, оно есть важный компонент самого способа исследования и понимания обозначаемых ею объектов. Я с самого начала моих размышлений на тему о коммунизме (а это началось еще в конце тридцатых годов двадцатого столетия!) пошел путем, которому не изменял всю жизнь и не намерен изменять впредь. Убедившись в том, что все то, что в те годы (как и во все последующие) печаталось и говорилось о коммунизме и о советской реальности, так или иначе, не соответствовало тому, что я сам наблюдал в этой реальности, я принял решение, изучать эту реальность как нечто объективно данное мне и вырабатывать свое собственное ее понимание, отбросив упомянутый словесный мусор (разумеется, мусор с моей точки зрения). Я различил коммунизм идеологический (коммунистический идеал) и коммунизм реальный, т.е. тот социальный строй (или тип социальной организации человеческих объединений), который получается на самом деле при попытке воплотить идеал в жизнь, причем — получается в силу объективных социальных законов, независящих от сознания и воли людей.

В рамках идеологического коммунизма я различил немарксистский и марксистский идеалы. В первом случае имелся в виду идеал социального строя, при котором ликвидируется частная собственность на средства производства, частное предпринимательство и скопление больших богатств в частном владении. Во втором случае — то специфическое, что внес марксизм. Это специфически марксистское привнесение было четко определено классиками марксизма и общепризнано в советской идеологии. Сюда входят доведение классовой борьбы до диктатуры пролетариата, отмирание государства и денег, различения социализма как низшей стадии коммунизма и «полного» коммунизма и т.д. Я установил для себя, что коммунистический идеал в первом смысле сполна реализовался в Советском Союзе в результате Октябрьской революции 1917 года, тогда как марксистский идеал не реализовался и, как я установил, в принципе не мог реализоваться в силу объективных социальных законов, которые, кстати сказать, не были известны марксистам (и прочим специалистам в сфере социальных исследований не известны до сих пор).

Сложившийся в СССР социальный строй я стал называть реальным коммунизмом. Для тех, кто считал его неправильным или ненастоящим коммунизмом, я делал оговорку: кому это название не нравится, можно удовольствоваться термином «советский социальный строй» или, короче, «советизм». Я считал и считаю до сих пор советизм наиболее полным (можно сказать — классическим) воплощением коммунистического идеала в первом смысле. И не вижу в обозримом будущем возможности того, что где-то возникнет нечто близкое к нему по уровню этого типа социальной организации. И говоря о советском вкладе в социальный прогресс человечества, я имею в виду именно советизм или реальный коммунизм. В этом отношении наша страна стала величайшим новатором социального прогресса человечества. Советский коммунистический эксперимент является непревзойденным в истории по масштабам, достижениям и влиянию на ход социальной эволюции человечества. И тот факт, что советский коммунизм был разгромлен, не снижает его историческую значительность. Более того, чем дальше он удаляется в прошлое, тем отчетливее проявляются и вырастают его масштабы. Прав был Есенин: большое видится на расстоянии. Убитый великан не становится карликом, а пришедший на его место карлик не становится великаном.