зеленый ил на выступающих из волн камнях.

Все ясно: я умер. Меня забили до смерти улыбающиеся подошвы. Пожалуй, они и

являлись смертью – ее воплощением и тем, что мы видим в последний раз, вместо яркого

света или пресловутых ангелов, когда душа покидает оболочку тела…

И я бы, наверное, предался этому последнему, холодному, но довольно яркому сну, если

бы меня не стали трясти. Не сильно, но достаточно настойчиво. Сон и смерть отступили

на второй план. Я открыл глаза, на первый план вновь вылез привычный жестокий и

сумеречно-блеклый мир.

Надо мной стояли несколько неформалов в кожаных куртках и скалились. Их лица

выхватывала из темноты неловкая рука уличного фонаря. Я пригляделся: это были не

черные силуэты с резиновыми подошвами.

Мне в очередной раз поднесли сосуд с красно-бурой жидкостью – точно такой же, как у

проводника. Я сделал глоток. Портвейн. Сладкое тепло млечного безумия заполнило меня

изнутри. По-прежнему лежа на земле, в мерзлой грязи, я выпил. Портвейн ободрал горло

и вероломным теплом пронесся по пищеводу, внезапно стало легко и светло. Стало

хорошо даже. Звонкий бубен сердца застучал по ребрам, выбивая свой сосредоточенный

ритм.

Жив! Живу! Буду жить! Хрен вы меня убьете, ублюдки с резиновыми подошвами!

Мне помогли подняться.

«Ништяк!» - сказал один из неформалов остальным, потом похлопал меня по плечу. В

плече отдалось теплой вибрацией и легким отголоском боли, которая внезапно стала

прозрачно-блеклой, словно поднятое из глубин сознания воспоминание, спешно

разрушаемое настоящим.

Налили еще – теперь стаканы были у всех. Молча выпили, поглядели на фонарь, потом

на то, что под ним. Переулок трагично проваливался во тьму, словно пьяный кочегар в

печь.

Заговорили. Спасателей звали Крест, Кикимор, Кранк и почему-то Бетховен. Три «К» и

одна «Б». Они были местными, а черные силуэты с резиновыми подошвами – залетными

гопниками-гастролерами. Так я все понял с их слов. Так мне прошептал фонарь, белым

светом облизывающий переулок.

Снова выпили, прожевали заскорузлый кусочек ночи. Я посмотрел на неформалов:

хорошие ребята! И даже гитара у них нашлась. Пройдясь по рукам, она очутилась у

Бетховена – тезки великого композитора. Тот взял несколько аккордов, мотнул головой

туда-сюда и протяжно запел:

Тили-тили, трали-вали,

Все мы выживем едва ли…

Джага-джага, буги-вуги –

Все мы в лапах Кали-юги!

Гадливое спокойствие полупьяной ночи наполнило мое тело, осторожной инъекцией

проникло в мозг. Я готов был обделаться от удовольствия. Еще бы! Живу! И даже смогу

вновь идти по обезображенному гримасой самодовольства проспекту с проплывающими

мимо меня плащами, пуховыми куртками и оранжевыми ватниками пролетарского люда.

Черт возьми, бейте морду любому, кто скажет, что не боится смерти. Вот тогда и

поглядим, как он заговорит.

Вот я боюсь. И не стесняюсь в этом признаться. До свинячьего дикого визга боюсь и до

непроизвольного мочеиспускания. Боюсь смерти – и все. Как и остальные люди-людишки, черви-червячишки. Я хочу жить и даже готов полюбить этот затхлый и вонючий город с

его серыми пятнами лиц и спящими вагоновожатыми. Лишь бы жить, лишь бы жить

(противная предательская струйка пота ползет вдоль позвоночника, перекатываясь по его

продрогшим бугоркам).

Неформалы опять наполнили стаканы. Резкий взмах – и их содержимое вместе с

фонарным светом и проекцией переулка оказываются в горле. Ух!

Стало тепло, невероятно и желчно. Не было больше черных силуэтов и их улыбающихся

подошв. Зато был портвейн.

И жизнь – моя хромая на обе гангренозные ноги, избитая моя жизнь – как мозаика

собралась в воображении теплой и уютной картинкой. Безнадежный и бессмысленный

рефлекс заиндевевшей души на мимолетное отвратно пахнущее портвейновое тепло в

пустом холодильнике города.

Передо мной были два оголенных провода, и стоило сжать зубами оба ради этих

нескольких минут блаженного спокойствия. Я впился в них, я стал частью этого тока, и