— Это я уже слышала.

— Да?! От кого?

— От самого Мартина.

— А между вами полное согласие, да, Мартин?

— Не совсем, — протянула Анна — Я не была этим удивлена. Мартин так привлекателен.

— Он необычайно хорош собой, — произнесла Ингрид. — И это говорит гордая мать. А теперь давайте разойдемся пораньше спать. У кого-то завтра день рождения. — Ингрид поцеловала Эдварда.

На лестничной площадке обменялись пожеланиями спокойной ночи и приятных снов. Но для молодых это было лишь пустяковым препятствием. Анну поместили в «гиацинтовой» спальне, рядом с Эдвардом. Рядом с ней расположился Мартин в комнате «цветущего плюща».

— На мой вкус, все это убранство чересчур галантерейно и женственно. Но Эдвард рассказывал, с какой тщательностью и заботой подбирались расшитые постельные покрывала и шторы. Теперь я думаю, что это как бы дань любви нашей бабушке.

Ингрид погладила его щеку.

— Как ты добр, Мартин. Все правильно, ну а теперь разойдемся. Мы будем здесь, в конце коридора. — Она улыбнулась. Это вышло как-то конспиративно: «Это специально для вас, но абсолютно не должно вас стеснять».

Мы отправились в наши спальни. Я чувствовал унижение, не испытанное мною прежде. Тело казалось отяжелевшим и неуклюжим. Я прислонился к двери, закрывшейся за нами.

— Это было не слишком скромно, — сказал я колюче Ингрид.

— Скромно! Скромно — какое страшное слово. Мы другое поколение. Это совершенно естественно, им нужна уверенность, что мы находимся не слишком близко от них. С другой стороны, мне не хотелось бы смущать Эдварда, поэтому мы разместили всех отдельно. Я, конечно, не знаю, как далеко зашли отношения Джонатана и Салли. Эта пара действительно напрягает всех. Анна и Мартин — совсем другое дело.

— Кажется, Анна уже взяла тебя в плен своим блеском.

— Это непреодолимая стихийная сила, форс-мажор, мой дорогой. — Ингрид начала раздеваться. Во время обычного ритуала с кремами за туалетным столиком она неожиданно приостановилась и сказала: — Иногда что-то происходит между нами. Я не понимаю этого. Но не думай, пожалуйста, что я ничего не сознаю. Я точно знаю, что ты мне верен и предан, знаю, что у тебя сейчас нет твоего дела. Мы никогда не были людьми, привыкшими к откровенным разговорам, но как раз этого я и ждала. Это звучит самонадеянно? Я имею в виду твои дела. Это не значит, что ты обязан во всем быть со мной открытым. Я не Джейн Робинсон. То, что Мартин сказал об отсутствии хаоса и страсти… именно это я находила всегда привлекательным в тебе. И до сих пор нахожу. Для нас это правильный путь, наиболее правильный. Разве я не права?

— О, Ингрид. Моя милая, я виноват перед тобой. Я понимаю, это ужасная банальность, но у меня действительно возникла проблема, и я должен решить ее сам. Ты так мудра, позволяя мне разобраться во всем одному.

Мы пристально посмотрели в глаза друг другу, к счастью, успели вовремя отвести взгляд, до того как правда могла выйти на поверхность. Замкнутая в себе самой интимная связь — вот что такое брачные узы, особенно если спутники во многом совпали.

Обеты и клятвы звучат за закрытыми дверями спален, где пойманные в капкан смертельной страсти люди удовлетворяют свои желания, пытаясь назвать то, чему нет имени. Они заключают договор, что не будет мошенничества в этой рулетке, игре, называемой бесстрастной страстью! И это передается в наследство от поколения к поколению. Добрые старые семейные узы.

Я лежал около Ингрид, дожидаясь, пока она заснет. Гнев и ярость разрывали меня, подобно акулам. Их языки свистели: пойди и возьми ее. Иди и возьми. Просто уведи ее. Сделай так, чтобы она пошла с тобой. Заставь покинуть Мартина. Сегодня же вечером. Откажись от всего. Теперь.

Я старался выкрутиться, увернуться, боролся из последних сил с их непристойной бранью. Но мое тело лежало тихо рядом с красивой женой.

В два часа ночи я не выдержал. Поднялся. Открыв дверь, увидел Анну, стоящую рядом с одной из пустых комнат нашего коридора. Это была «оливковая». Она манила меня и чуть улыбалась. Когда мы вошли, она сказала:

— Я выбрала комнату ради покоя и тишины. Я не удивилась, что ты пришел. Мне было тяжело видеть твое страдание.

Я двинулся к ней, отчаявшийся и безнадежный. Держа руки на животе, она сказала:

— Нет. Я не могу — кровь. — Затем она упала передо мной на колени, рот был приоткрыт, в ожидании набухли губы. Я наклонился над ней. Ее голова откинулась назад, глаза были закрыты, словно в каком-то ритуальном коленопреклонении.

Я включился в это действо. Брачный ритуал завершился. Наслаждение было другим. Открыв глаза, я вгляделся в ее изменчивые тонкие черты, искаженные насилием. Истекая, я подумал о безнадежности удовольствия. Я все еще находился в ловушке моего собственного тела.

Комната пылала лунным светом. Уходя, она произнесла:

— Я ответила «да» сегодня Мартину. Он собирается объявить это завтра за ленчем. Он хочет сделать это на семейном празднике. Тебе будет трудно выдержать. Но прошу тебя, помни, я остаюсь для тебя всем, в чем ты нуждаешься. Ты живешь во мне — Она провела ладонью по губам и сказала: — Помни — все, всегда — И проскользнула в дверь.

Я склонил голову и сидел один в быстро темнеющей комнате. Почувствовал, как тяжкое бремя согнуло мои плечи. Во мраке множились листья олив, и диванные подушки мелькали перед глазами. Смутно осознавая их уют и красоту, я лег на них. Они казались зеленой рощей в свете уходящей луны. Гнев и ненависть оставили меня. Я снова мог нести свою ношу. Я мог держать в руках «все, всегда».