Шрифт:
Ты нас оскорбляешь, разглагольствуешь на тривиальном жаргоне и не обращаешь внимания на наши рациональные возражения. С меня хватит. Я ухожу. Я хочу предложить всем, кто уже понял, что это все – колоссальное надувательство, пойти со мной в мое бюро на Пятой Авеню. Кто хочет пойти со мной?
– Сядь, Хэнк, – твердо говорит тренер, – мы организуем доставку позднее.
(Смех.)
– Но…
– Мы организуем доставку в бюро в конце дня, Хэнк, не сейчас. Вспомни, что ты согласился остаться в зале и выполнять инструкции.
– Хватит с меня ваших глупых соглашений.
– Они не наши, Хэнк, они твои. У тебя была возможность уйти вчера утром, и ты решил остаться. Ты решил выполнять соглашения, когда ты решил остаться…
– Хорошо, а теперь я решил нарушить соглашения.
– Сядь, Хэнк. Подумай, сколько еще ты сможешь рассказать в своем бюро, если ты продержишься до полуночи. А кроме того, если ты нарушаешь соглашения и уходишь сейчас, ты не можешь иметь к нам никаких претензий, так как ты сам нарушаешь контракт.
Эта мысль заставляет Хэнка замолчать. В зале начинают смеяться. Хэнк вспыхивает.
– Ну ладно, – говорит он и идет на место.
– Поблагодарим Хэнка за то, что он поделился с нами, – говорит тренер и отхлебывает из своего термоса.
Аудитория аплодирует.
* * *
– Я бы хотела, чтобы ты не кричал, – говорит Линда тренеру, который только что закончил на кого-то кричать.
Линда красивая женщина с длинными темными волосами, красивыми глазами и полной фигурой.
– Тебе не нравится мой крик? – спрашивает тренер, подходя ближе к ней.
– Нет, не нравится. Я из-за этого нервничаю. Я бы хотела, чтобы ты разговаривал с людьми более спокойным голосом.
– ПОЧЕМУ ТЕБЕ НЕ НРАВИТСЯ МОЙ КРИК, ЛИНДА? внезапно кричит тренер.
– НЕ КРИЧИ! – кричит Линда.
– ПОЧЕМУ ТЕБЕ НЕ НРАВИТСЯ МОЙ КРИК? – снова кричит тренер, подходя еще ближе к ней.
– Прекрати! Прекрати! – гневно кричит Линда
– Кто кричал, Линда? – спрашивает он громким голосом чуть ниже крика.
Линда злобно смотрит на тренера.
– Кто кричал, Линда? – повторяет он более тихим голосом, берет у нее микрофон и держит его у ее лица.
Глаза Линды увлажняются, плечи опускаются.
– Мой отец, – тихо говорит она.
– Спасибо. На кого он кричал, Линда?
– На всех. Он кричал на всех…
– Я хочу, чтобы ты закрыла глаза и вошла в свое проргранство… С какими образами из прошлого ассоциируется у тебя крик отца? Туда! Прямо туда! Что ты видишь?
– Ничего… ничего. Я не помню…
– Я не хочу, чтобы ты вспоминала. Я хочу, чтобы ты сказала, что из прошлого ассоциируется у тебя с криком твоего отца.
– Ничего… только темнота…
– Хорошо. Какой возраст ассоциируется у тебя с криком отца? Не думай! ГОВОРИ!
– НЕ КРИЧИ!
– КАКОЙ ВОЗРАСТ?!
– ЧЕТЫРЕ! МНЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА! НЕ КРИЧИ!
– Хорошо. Тебе четыре года, Линда, тебе четыре года… твой отец кричит… На кого он кричит?
– На мать, мою мать, – тихо говорит Линда. Ее лицо неподвижно.
– Что он говорит, Линда? Скажи, что он кричит твоей матери?
– Он… он… называет ее… шлюхой… дешевой… деревенщиной… шлюхой…
– Хорошо, – говорит тренер после короткого молчания, – почему он кричит?
– Он всегда… кричит на нее. Он всегда называет ее шлюхой… деревенщиной. Он был богат, она была бедна… когда они поженились…
– Что ты хочешь сказать своему отцу?
– Я хочу сказать, чтобы он не кричал.
– СКАЖИ ЕМУ!
– НЕ КРИЧИ!
– СКАЖИ ЕМУ!
– Я ГОВОРЮ ЕМУ! НЕ КРИЧИ! НЕ КРИЧИ НА МАМУ! ТЫ ИЗМЕНЯЕШЬ МАМЕ! НЕ КРИЧИ!
Лицо Линды напряжено, глаза плотно закрыты, голова поднята.
– Что Случилось, когда тебе было четыре года, Линда? – спрашивает тренер. Его голос тверд и безымоционален.
Линда долго молчит. Ее лицо сведено напряжением. Она говорит шепотом:
– Он выгнал ее, когда мне было четыре года. Она исчезла. Он кричал… и она исчезла.
– Хорошо, Линда, это хорошо. Ты прикоснулась к чему-то важному. Но мы только нашли это. Хочешь ли ты пере-пережить это, быть с этим и не сопротивляться этому?
– Да, – шепчет она.
– Хочешь ли ты взять темой процесса правды те чувства, которые ты испытывала, когда твой отец называл твою мать шлюхой, и действительно прикоснуться к этим чувствам?