— Из ОСР по вашим делам ничего не поступало?

— Нет. — Отдел специальных расследований был печально известен своей перегруженностью и влюбленностью в ФБР.

— Какие-нибудь ППЛ в масштабе штата?

Наиновейшая политкорректная аббревиатура ППЛ (преступления против личности) была призвана оберегать сознание от кровавой действительности и мыслей о бездне.

— Нет.

— Итак, у вас два утопленника, оба выходили в море на рыболовецких судах из одного и того же поселка. Смахивает на серию.

Маккенна постарался изобразить благоразумие:

— Нужен ордер. Прошерстить их бухгалтерию. Выяснить, когда эти двое работали, и оттуда плясать дальше.

Начальник покачал головой.

— Не густо.

— Лучше синица в руках.

— Вы очень плотно занимаетесь этим делом. Завтра выходит ваш напарник, Лебук.

— И что?

Ровный взгляд.

— Возможно, не мешало бы подключить и его. Этот федеральный аспект… парни, что на вас насели… Может, и правда стоит принять их в игру.

— Из них слова не вытянешь. Оттуда помощи точно не будет. Ждать Лебука тоже нет смысла, пока материала кот наплакал.

— Гм. — Начальник, конечно, не питал теплых чувств к ФБР, но и дразнить гусей не хотел. — Так. Ордер — это к судье Престону. В последнее время он нам мирволил, надо полагать, и сейчас не станет ставить палки в колеса…

— Давайте я подсуну свой запрос в бумаги, которые отправят Престону перед обедом.

— Идет. Но тогда будьте любезны, займитесь и другими делами. Они копятся.

Маккенна держал у себя шаблон ходатайства о выдаче судебного постановления. Он вызвал бланк на экран и впечатал: «Прошу уважаемый суд выдать согласно прилагаемой форме постановление, подтверждающее мои полномочия на проведение обыска по адресу, а также ордер на изъятие улик. Каковые в случае обнаружения обязуюсь предоставить суду наряду с любой другой помощью, какую суд сочтет надлежащей впредь». Юристы обожали подобную тарабарщину.

Физиономию Мерва Питскома перекосило от багровой злобы. Недоумок Бадди Джонсон, бывший зэк, мастер дырявить шины, стоял рядом с Питскомом и глупо ухмылялся. Обоим не понравился ордер и еще меньше, что Маккенна забрал платежные ведомости компании.

Итан Ансельмо в них, разумеется, значился: он ушел в ночной рейс на «Пшике» за два дня до того, как к берегу прибило его труп. Строки «Хорхе Кастан» не было. Но напротив инициалов, вписанных бухгалтером за неделю до последней выплаты Ансельмо и через два дня после нее, проставили сумму: 178 долларов. Инициалы были в первом случае ГБ, во втором — ХК.

Бухгалтер вынужден вести записи, даже если обязан держать язык за зубами. Нелегалы (как правило, не имевшие номера социальной страховки) в приходно-расходные книги, конечно, не попадали. Но ведь дебет с кредитом должны сходиться, не так ли? Маккенна души не чаял в бухгалтерах.

— Отлично, — сказал ему шеф, — теперь у нас есть законные основания взять этого Питскома и второго…

— Рандорфа.

— …и допросить. Без фанатизма. Может, моряки и не мудрят, может, то, от чего они так открещиваются, это просто несчастные случаи. Но вероятный мотив просматривается. Привозите их завтра с утра. Сегодня до звонка осталось всего ничего.

Под конец рабочего дня неизменно возникала кутерьма с бумагами. Маккенна оформил самые неотложные и начал приводить в порядок другие, менее важные, думая о возвращении домой.

И вдруг его осенило.

Десять лет назад у сержанта, расколовшего не одного подонка, он научился отменному финту.

У вас двое подозреваемых в убийстве? Закройте обоих. И мурыжьте в каталажке до утра. Пусть за них возьмется система.

В детективных телесериалах закон представал умной, рациональной, четко отлаженной машиной, которая в конце концов — обычно в течение часа — карала виновного.

Но система была совсем не про это. Угодив в ее жернова, ты мигом превращался из хозяина собственной жизни в человекоединицу. Сидя в изоляторе временного содержания, ты лихорадочно соображал. Никто тебя не знал. Ты тупо пялился на очко в сером бетонном полу, где самые свежие пятна проступали даже сквозь распыленное поверх отбеливающее дезсредство. На глаза тебе лезли похабные картинки на стенах, бездарная пачкотня, проявленная во всем своем убожестве светом никогда не гаснущих зудящих ламп. Ты слышал эхо чужих воплей и как фараоны колотят дубинками по решеткам, добиваясь относительного покоя. И сидел, обуреваемый мятущимися мыслями.

Приходилось проситься в сортир, лишь бы не мочиться в поганую дыру. Всплывало право на один телефонный звонок и на адвоката, ты выбирал его по «Желтым страницам», а гнусавый голос отвечал, что приболел, завтра никак не сумеет…

Фараоны обращались к тебе по фамилии и, как ходячую мебель, перемещали в новую вонючую камеру, побольше, где сидели другие. Там тебя в упор не замечали, кроме тех, кто тебе решительно не понравился. Потом наступала ночь, и свет убавляли, но не сильно.

Тогда-то и вылезала разница между подозреваемыми. Один засыпал, другому не спалось, хоть тресни.