Трудно поверить, что с тех пор прошло полгода. Однако приближался конец мая, и все в университете с нетерпением ждали наступления лета. Цветы в небольшой грушевой роще превратились в зеленые завязи.

Мадлен привыкла к отсутствию Лидии и больше не ощущала рядом с собой призрака матери. Если раньше ей часто казалось, что она видит на улице женщин, похожих на мать, то теперь такое случалось все реже — да и на глазах больше не появлялись слезы. Горечь недавней утраты смягчилась. Мучительной была не только сама утрата, поняла Мадлен, но и напоминание о неизбежности смерти. Временами ее все еще переполняла печаль, но боль потеряла прежнюю остроту. Тем не менее желание увидеть Лидию не проходило, и порой Мадлен думала, что оно останется с ней надолго.

Теперь, когда до каникул оставалась всего неделя, Николас пригласил ее в Кентербери. Это было не столько приглашение, сколько совет, который он ей дал в процессе их переписки, признавала Мадлен. После того как Мадлен отослала Николасу перевод рунического стихотворения, они стали регулярно обмениваться письмами. Сначала они несколько дней обсуждали руны и пришли к выводу, что в стихотворении речь шла о ковчеге с мощами святого Августина. Они вернулись к заявлению Иоганнеса Корбета, который предположительно вынес из собора нечто ценное и написал:

«Я незаметно увез с собой величайшее из сокровищ. То, что никогда не должно быть расплавлено для получения денег, которые будут потрачены на войну».

После этого переписка на некоторое время прекратилась, пока три недели назад Николас не прислал ей письмо, в котором спрашивал о планах на лето. Он напомнил Мадлен, что ей следует проверить, в каком состоянии находится ее «вторая резиденция», иначе она может стать холодной и негостеприимной. Он добавил, что подрезал розовые кусты в саду Лидии — просто однажды, проезжая мимо, пожалел их.

Мадлен ответила не сразу, лишь поблагодарила его за заботу о розах. И дело было не только в том, что она хотела заставить Николаса ждать, — Роза постоянно обсуждала с ней поездку в Кентербери.

Во время одного из вечеров, освященных сангрией, Роза заставила Мадлен рассказать обо всем. Естественно, обнаружив, что все достаточно серьезно, она уже не собиралась разжимать зубы, напоминая терьера, вцепившегося в добычу.

Мадлен до сих пор помнила их последний разговор в тапас-баре:

— Развлечения — это хорошо, Мадлен, секс — просто замечательно, но как только в дело вступает сердце, тебе конец.

— Послушай, Роза, здесь невозможен феминистский подход. Я не такая, как ты, и не намерена до конца жизни спать с красивыми юношами.

— Господи, а почему нет? — Роза говорила совершенно серьезно. — У тебя смехотворные иллюзии о любви, Мэдди. Он живет в другой стране. Ты не можешь поехать за мужчиной в Англию и принять его культуру. Из подобных вещей никогда ничего не получается, — (Именно по этой причине Роза перебралась из Италии во Францию.) — В любом случае я была намного моложе тебя. Ты слишком стара для подобного.

— Мне всего тридцать пять.

— Вот именно. Именно с этого момента начинаются проблемы с мужчинами. Они либо разведены — и надо обязательно выяснить почему, — или ни к чему не пригодны. Или гоняются за каждой юбкой. При этом стоит рассматривать только последних. Тебе нужно немного развлечься, не более.

— А ты сейчас развлекаешься? — сухо спросила Мадлен. — Тогда скажи мне об этом.

На этот вопрос Роза отвечать не стала, а заказала новый кувшинчик вина.

По дороге домой Мадлен вздохнула, размышляя об отношении Розы к романтической любви, отметив, что появление вечернего солнца заметно увеличило число посетителей кафе. Люди пили пиво за столиками, выставленными на тротуар, в глаза бросались футболки и темные очки.

Мадлен вошла в вестибюль, когда Тобиас выходил из своей квартиры. Он был в темных очках и обтягивающей рубашке с ярким гавайским рисунком.

— Привет, красотка. Надеюсь, ты не намерена провести сегодняшний вечер дома — на улице отличная погода. — Тобиас сделал широкий жест рукой. — Я отправляюсь в парк на концерт. Хочешь со мной?

— Не знаю, Тобиас. В любом случае спасибо. Может быть, я выйду погулять попозже.

— Я считаю, что ты просто обязана это сделать. Хочу посмотреть, как ты танцуешь!

С этими словами Тобиас проделал перед дверью несколько па, послал Мадлен воздушный поцелуй и ушел.

Она вошла в квартиру. Гостиную заливал солнечный свет. Теперь дни стали длиннее, и после возвращения домой она могла посидеть на диване, греясь в солнечных лучах. Она так и делала в последние недели, а как только солнце опускалось и его лучи уже не доставали до дивана, отправлялась в кабинет, откуда смотрела, как стена музыкальной школы становится золотой, а в теплых солнечных лучах нежатся кошки. Лишь после этого она открывала дневник.