По веревке из окна третьего этажа спускался человек.

Не колеблясь, ротмистр Энгер навскидку, почти не целясь, выстрелил.

К его ногам, на мостовую, упал фельдфебель Руденко с простреленной головой.

Энгер и Иванов наклонились к трупу. За их спинами, из двери черного хода, вышли Рубин и Александров. На мгновение остановились, а потом тихо, не спеша, прошли до ворот контрразведки. Вышли из ворот, задерживая дыхание, силой воли заставляя себя идти, а не бежать. Переулок. Через забор.

Спасены. И бегство… Безумный бег гнал их через огороды, через заборы, дворы к пустынным улицам.

Наступила ночь. Улицы города захлестывала жажда жизни и наслаждения. К ресторанам мчались экипажи, автомобили, из которых выходили полураздетые женщины в сопровождении чопорных сюртуков или блестящих френчей.

В «Золотой рыбке» или в «Максиме» иногда целую ночь, не смолкая, гудело «боже, царя храни» и «Сильва, ты меня…» В этих ресторанах за ужины платились целые состояния. Клубы, открытые на каждом углу, звали, уговаривали зайти в открытую дверь, поставить на зеленое поле пару тысяч.

Самая сильная игра шла в «Литературке» и «Жокей-клубе».

Предприимчивые офицеры, не вступившие в добрармию, устроились в клубах на должностях крупье, кассира и просто дежурных, получавших за представительство ужин.

Торг телом, мундиром шел вовсю.

Вино лилось через край, и отовсюду оркестры гремели гимн этой эпохи, гимн развала, гимн предвестника эвакуации: «Сильва, ты меня не любишь».

Люди упивались расслабленной декламацией Вертинского и парфюмерией Северянина. Разложение, гниль давали себя чувствовать. Офицерство дезертировало не только с фронта, дезертировало в тылу, не желая считаться ни с чем, ни с кем. Штабы полков, находящиеся в Одессе, не знали, где их части.

Бестолковщина.

Хаос.

Напрасно друг за другом назначались коменданты города.

Развал отравлял все, и офицерство пропивало свои мучительные сны о возмездии в бессонных ночах, в эротических кутежах, набивая носы белым порошком.

Кокаином торговал весь город.

На улицах гниль развала, а в глубине подвалов, при свете шестнадцати-свечовой лампочки, шла упорная работа организаций.

Из явки в явку металась Катя, разнося инструкции Ревкома. Пятерки делили город на районы. Рабочие вооружались и, скрипя зубами, ждали сигнала.

Катя и Макаров, сжимая пачки приказов в руке, спешили в железнодорожное депо.

Патруль, неожиданно вынырнувший из тьмы, остановил их.

— Кто идет? Обыскать.

— Мы несем приказ о мобилизации.

Офицер нервно выдернул лист приказа. Фонарь на мгновение осветил

— Ступайте.

И отряд расплавился в улице.

Катя и Макаров благополучно дошли до железнодорожного депо. С облегчением, с радостью открыли дверь в милую, простую комнату, где сидело уже человек шесть железнодорожников. В углу на гектографе быстро печатал прокламации рабочий. Товарищ Савелий давал инструкцию двум рабочим.

— Нужно, товарищи, отвезти пакет к бронепоезду, да обратно в два счета.

Макаров подошел и, отведя Савелия в сторону, тихо сказал:

— Явка разгромлена.

Как ни тихо он сказал, но его слова услышали все. Крепко сжались кулаки, а из глаз столько ненависти, столько желания скорей выступить, отомстить, ненависти, которую нельзя выразить словами.

Катя оторвалась от работы, подошла к Савелию, спросила:

— Я иду в губком. Что у вас слышно?

— Мы организованы. Ждем сигнала. Катю проглотила дверь.

Рабочие обступили Макарова.

— Ну, рассказывай.

— Не томи.

Рассказ Макарова длился недолго. Записка «7 + 2» произвела ошеломляющее впечатление.

— Бумаги нет, — сказал гектографшик.

Савелий, скользнув взглядом по приказам Биллинга, взял один, перевернул и, увидав чистую сторону, улыбнулся.

— Валяй на обороте.

В комнату ворвались Рубин и Александров.

— Вырвались, ребята?

— Ну, и жарко было.

— На, Макаров, прочти и присоедини.

И Рубин всунул Макарову вторую записку. Глаза всех рабочих в один фокус — на черные буквы по белой бумаге:

Молчание. Только шелестели приказы, получая на обороте:

— Значит, среди белых есть наш, — сказал Савелий.

— А также среди нас, значит, есть провокатор, — ответил Макаров.