— Вонючий козел — Солнцем? — сморщились девочки.

— Прекрасным оленем с золотыми рогами стал тот козел, — ответила Камка.

— Солнцерогий Олень! — воскликнули девы.

— Так и ходят они с тех пор друг за другом: первым идет Солнце-Олень, указывая путь, а за ним Луна-Дева, — сказала Камка.

Мы переводили дух и отстранялись от огня. Лес тоже как будто вздыхал. Мы поднимали головы и смотрели на звезды.

Мяса, заготовленного Камкой, нам хватило надолго, а потом она стала отпускать нас на охоту. Лук не давала. Лук один был, с ним стрелять учились. Девы ставили силки на зайца и птицу, однажды кабаржонок [5] попался.

И вот как-то вместо стрельбища отправила Камка на охоту меня и Очи.

Уже все сходили за зверем по разу, и мы понимали, что наш черед близок. Наконец, после утренней трапезы достала она силки и протянула нам. Только тут моя Очи глаза потупила, ноздри ширит, на Камку не смотрит и говорит:

— Я сама на всех мясо добыть сумею. Пусть она остается!

Я онемела.

— Вы меня слышали, — спокойно ответила Камка. — Ступайте. К темноте приходите.

— Я охотник, ты знаешь! — повторила Очи с вызовом. — Я на всех мясо добуду, и еще останется!

— Я сейчас не охотника вижу перед собой, а глупую росомаху, — ответила Камка спокойно.

Девы засмеялись. Очи вспыхнула, подняла голову — вмиг притихли.

— Идите обе, — сказала Камка, и Очи ничего не ответила, развернулась и бросилась бежать со всех ног. Я обомлела, но времени терять было нельзя: силки подхватила — и за ней.

Быстро, как заяц, мчалась Очи, только светлая овчина среди деревьев мелькала. Сначала по знакомым местами бежала, а потом в гору взяла.

— Очи! Куда ты! Стой!

Но она оторваться от меня хотела. Через камни, завалы, буераки повела меня. Я уже мест не узнавала, боялась ее потерять.

Вдруг выскочила я к огромному валуну — а ее нет. И звука нет, и следа. Тишина. Только слышно, как вдали шумит вода, речка камешки ворочает. Я перевела дух, огляделась.

— Очи!

Сверху хрустнуло. Я подняла голову: она сидела на дереве, да ветка под ней оказалась сухая.

— Чего раскричалась? — проворчала Очи недовольно. — Зверье спугнешь.

И смотрит, будто не бегала от меня, а всегда здесь сидела. Я усмехнулась. Она легко спрыгнула и пошагала вперед.

— Те! Нечего болтать! Пойдем, а то до заката не управимся.

— Ты знаешь, куда идти? — спросила я, снова еле поспевая. Вокруг был бурелом, надо было продираться, но Очи шла уверенно, перелезая через поваленные деревья и обходя заросли.

— Еще бы мне не знать! Я здесь с молодых когтей охочусь! И одна! Без помощников!

Я не ответила на это. Тут стало редеть, потянуло ветром — мы вышли на косогор. Перед нами было ущелье, крутое и обрывистое, внизу бежала река, как серебряный поясок Луноликой, а на той стороне возвышалась другая гора, темная, суровая каменистая осыпь, только кое-где — редкие кедры. Выше и дальше еще поднимались горы, проглядывали ледовые шапки, снежные тучи зарождались над ними.

Ветер ударил, холодный и свежий, и я задохнулась от красоты. Столько дней жили мы в глуши, а тут — воздух и ширь, продутое место. Куда ни кинь глаз — камни, темная поздняя зелень кедров. Первый снег белел. И река внизу гудела, пенясь.

— Клянись, что тайну мою не выдашь, — вдруг обернулась ко мне Очи и снизу вверх посмотрела в глаза.

— В чем твоя тайна? — опешила я.

— Нет, ты клянись!

— Клянусь, что не выдам Очишкиной тайны.

— Червем слепым, скажи, станешь, росомахой ненасытной, жуком навозным, опарышем станешь, если тайну мою кому расскажешь! — И глаза жесткие, если не поклянусь — с горы сбросит.

— Клянусь, — сказала я и косу губами зажала, чтобы не смеяться.

— Нет, повтори.

— Клянусь, что стану жуком навозным, червем, росомахой, если выдам…

— Опарышем, — подсказала Очи.

— Опарышем, если выдам Очишкину тайну.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда отвернись.

— Зачем, я же поклялась?

— Отворачивайся!

Я отвернулась. Слышала только шорох, как будто бы по коре, — а она уже говорит:

— Все!

Я повернулась — она держала в руках большой горит из кожи с резной деревянной накладкой. На накладке вырезаны были звери — барсы, терзающие барана, — крашенные красной краской. Из горита, застегнутого на красивую точеную пуговку, торчал пучок стрел и изогнутый лук.