Солнце почти закатилось, когда я въезжала в долину. Уже наградили победителей игр, уже прошла общая трапеза, когда длинные войлоки, как полы шуб великанов, накрывают посреди поляны. Люди разбредались к кострам. Я чуяла себя охотником, спустившимся с долгого зимовья: радостные лица, голоса и смех, музыка, тихое, теплое счастье были сторонними, неясными мне. От костров как будто быстрее стемнело. Глаза у всех блистали, лица горели весной — а я была холодной. Все вдруг стало не родным, словно в чужой люд я пришла, чужое веселье видела и даже понимала умом, что оно — хорошо, но не могла разделить с людьми их радость.

И вот, когда медленно я проезжала по поляне, вереница огней потянулась из леса, а потом, как далекий гром, долетели до меня тяжелые, мрачные удары Белого бубна: умм, умм, умм. Все во мне обмерло: это шли на танец новой весны Луноликой матери девы.

Они шли из леса к центру поляны, и люди, заслышав бубен, бросили все, потянулись и скоро создали им живую дорогу, по которой, как блистающая огнями змея, потекло шествие дев. Они шли неспешно, в руках их горели факелы. Они были одеты в длинные и широкие черные шубы, неподъемные черные шубы с высокими воротами, поднятыми до половины лица. Как каменные изваяния, одинаковые, широкоплечие, шли они. На головах их надеты были высокие красные колпаки с узкими полями, такие же высокие, как парики, которые носят замужние женщины. Но девы Луноликой — вечные девы, и их красные колпаки — символ избранности между жен.

Они шли парами друг за другом, и ритмом бубнов поменьше и звоном сопровождали свои шаги. Две девы, начинающая и замыкающая шествие, трубили в большие рога, и высокие, глубокие вздохи оглашали долину. Но над всем этим гудел Белый бубен — огромный, гладкий до блеска и сам будто источающий свет. Его делали каждый год заново из шкуры яка, прошлогодней жертвы. Бубен везли на низкой тележке, он стоял, закрепленный в раме из прутьев, и две девы по очереди ударяли в него, рождая гул: гхум, бумм, думмм. Тележку вез черный козел с рогами, оплетенными красным войлоком, с золотыми ветвями на них; они качались при каждом шаге, как крона деревьев. Между рогов было золотое солнце. Привыкший к празднику, козел ступал спокойно и гордо, и люди понимали: вот новая весна рождается из земли, как и Солнце-олень некогда из земли народился.

Девы медленно проходили поляну, и люди стягивались за ними в молчании. Вот достигли они жертвенного камня и выстроились месяцем, установив бубен в центре. На какой-то миг все застыло и стало тихо, как зимней ночью, но вдруг обрушилась неистовая и громкая музыка: казалось, загремели и загудели все инструменты, которые делал когда-либо наш люд. Но уже через миг из этого хаоса явился стройный и быстрый ритм, а с краев полумесяца ринулись две девы с мечами наголо.

Стройные, сильные, с расписанными боевой краской лицами, с вьющимися волосами, они рождались вдруг из тех громоздких черных глыб, какими пришли сюда. Они врывались в круг и танцевали с оружием, с мечами, луком и стрелой, взлетали в воздух, затевали бой, потом отскакивали и становились в ряд, давая место другим, — и все это происходило так быстро, что не успевали люди заметить, как были сброшены шубы, как из черных теней являлись живые воины с серебряными поясами посвященных. А я не успевала различить их лиц, тщетно пытаясь узнать хоть кого-то, кого видела в чертоге. Но чем неистовее становился танец, тем сильнее стучала кровь у меня в голове, и я поняла, отчего не могла разделить веселье люда: я уже ощущала себя девой, посвященной Луноликой, уже была с ними. И, поняв это, я соскользнула с Учкту и стала протискиваться ближе.

Люди пропускали меня: все думали, что я иду к отцу и брату, они сидели в открытой кибитке сразу за кругом дев, наблюдая танец. Но я достигла центра и села на землю, как делали дети. Теперь девы пролетали надо мной, но и тогда не могла я узнать их. Будто огнем полилось на меня от их танца, от грома музыки с резкими вскриками флейт, и я поняла впервые то, что всегда говорила Камка: этим танцем девы делятся с людом силой, что хранят в чертоге.

Музыка сменилась, и вдруг откуда-то выехала нагая, белая, гладкая и прекрасная, как Луна, дева на белом коне в маске оленя и красной попоне. Она стала танцевать, а остальные принялись петь — без слов, то поднимая голос, то опуская, то замолкая, взвизгивая, вытягивая, выкрикивая, то монотонно затягивая просто: мммм. А дева показывала чудеса на своем коне: на небольшом пространстве круга она пускала его вскачь, резко останавливала, поднимала на дыбы, заставляла опуститься на колени, сама при этом откидывалась спиной на круп. Она поднималась в рост и прыгала на его спине, она танцевала, и конь танцевал с ней вместе, то ступая красиво, мелко, так что и не заметишь его шагов, то подпрыгивая, высоко поднимая ноги, отставив хвост и выгнув шею. Дева была непостоянна, как вода, что не умеет хранить форму; конь был послушен, словно глина, любую форму готовая принять. У меня захватило дыхание. Мне казалось, что я узнала Таргатай, но возможно, мне только хотелось так думать.

Когда всадница скрылась, музыка смолкла и родилась заново единым высоким звуком флейты. Он тянулся долго, как тихий сон, а девы вынесли и расстелили на землю, взрытую конем, большой черный войлок, а сверху покрыли его прозрачным пурпурным шелком — он трепетал, как живой огонь, пока они несли его. Только тут я заметила, что западный ветер стих; подняла глаза к небу: оно было чисто и звездно. Люди стояли сзади живой черной стеной, и я ощутила на миг себя не человеком самой по себе, а всей это глыбой, скалой люда, уходящей корнями в землю, а головой подпирающей Бело-Синюю высь.

Начались последние танцы — танцы смерти и воскрешения. Камка говорила нам, что, совершая их, девы всякий раз заново посвящают себя Луне. Под тихую, задумчивую мелодию флейты, под мерный, как дыхание земли, голос Белого бубна, выходили они одна за другой с мечом в руках, танцевали, а потом пронзали себя. Ни боли, ни страдания не отражали их лица в боевой раскраске. Глаза оставались спокойны и обращены к небу. Я сидела близко, я видела эти глаза. Ни звука не издавали они, извлекая из себя меч, ни капли крови не было на нем. Передав его подруге, они занимали свои места.

В этот момент меня словно не стало. Я смотрела на них, сменяющих друг друга, и видела предков, оставивших себя в сражениях, наших дедов, ушедших в Бело-Синюю высь в бою. Лучшей доли для воина нет. Потом я увидела тень, падающую от дев на жертвенный камень за ними, и мне показалось, что это рисунок там, а девы лишь затем сменяют друг друга, чтобы слиться с ним, стать тем единственным Воином, который живет во всех нас. И это так поразило меня, что больше всего на свете в тот миг мне захотелось подняться и сделать так, как они.