Немного времени прошло, только свое дыхание я слышала. А как стало утихать сердце, послышались другие звуки: две лошади, чавкая копытами в размокшей земле, неторопливо шли у границы стана, и всадники их негромко переговаривались. Я совсем попыталась не дышать, чтоб не заметили меня, а ээ приказал: «Слушай, Кадын», — и я стала слухом.

— Там, как свернешь от ручья в гору, поднимешься по кедровому склону, выйдешь к лысине на согретую сторону холма, — говорил шепотом мужской голос. Он был неверным, то замирал, то дрожал и срывался, будто конь под ним бежал во весь дух, хотя шаг его был неторопливым. — Оттуда уже мою землянку видно. Не верю, что не знаешь тех мест. Сколько раз мне о духе лесном был знак, а выгляну — нет никого. Не верю, что не встречала меня в лесу, если я о тебе все это время только и думал! Очи! — сорвался голос на хрип, и тут возня послышалась, шорох, один конь шарахнулся и скакнул, промчался мимо меня.

Хоть и была я поражена, как ударом, этим именем, но все же признала ее: невысокая, легкая, лесным духам подобная, чуть отклонившись назад, коня почти не сдерживая, промчалась она, одной рукой поправляя шапку, и светлые волосы, отросшие без камкиных ножниц, растрепались. Вслед и спутник ее проскакал — и я узнала Зонара. Только как переменился он — или в том луна была виновата? С лица спавшим, отчаянным, жалким он был.

Он нагнал ее в три скачка.

— Зачем убегаешь? — отчаянным голосом вскрикнул, хватая Очишкиного коня за узду.

Остановились.

— Я боюсь тебя, вдруг с коня скинешь, — отвечала Очи насмешливо.

— Те! — воскликнул он в голос, но она его осадила:

— Молчи. Сколько раз говорила: не верю тебе. Ты со мной как с девой из стана говорить не смей, я вас не знаю, что у вас можно, что нет, — не знаю. Я только чутью своему верю, как зверь.

Зонар взвыл сквозь сжатые зубы — даже конь под ним присел и шарахнулся. Очи тронулась не спеша, а он совладал с конем и нагнал ее. Опять поехали плечо к плечу. Я же, держась в тени, поспешила следом, и каждое слово их было мне слышно в неожиданно теплой, влажной ночи.

— Тебя с девами из стана зачем сравнивать мне, скажи? — говорил Зонар не своим, сдавленным голосом. — Я помню об этом, Очи, потому и сам не свой, сам не знаю, как повернуться, взглянуть на тебя. Ты то добрая, мягко смотришь, заговоришь при всех, улыбнешься, то, как клинок, взгляд твой, и я не знал в себе большего страха, чем от этого взгляда. Что это, Очи? Зачем? Или я не достоин тебя? Все забыл и оставил я, долю свою, как старую шапку, без толку всю зиму носил, все за тебя одну держусь. Никогда такого со мной не бывало. Чую я сердцем, как зверь стрелу, ему предназначенную чует: все переменится у меня, если ты придешь ко мне. Ведь ты не такая, как наши девы: они то глаза томно закатят, то смеются, как куропатки, то меха на шубу просят. А ты другая, как лес, как вода, тебе не надо ничего, как тайге от охотника ничего не надо, без всех этих ужимок, усмешек, вранья, — только меня, всего меня тайге надо…

Он был как больной, и слова его, горячие, как в бреду, из него изливались. От каждого его слова в моей голове поднимался шум, от страсти, с которой говорил он, словно ветер гудел в ушах. Очи же молчала, ему не отвечала. Как выдохся поток его слов, она заговорила:

— Ты сам зверь, Зонар, и только ты меня можешь понять. Я задыхаюсь от лжи ваших людей. В каждом слове и взгляде ложь, что у дев, что у парней. (Он засмеялся резко и неприятно, но Очи оборвала его.) Если и есть кто-то, кто понимает это и это во мне, так ты лишь один. Девы ваши меня до сих пор боятся и дикой считают. Парни за пугало держат, все норовят при случае пальцем ткнуть: вот лесная дева, говорят, а глаза горят, каждый только и думает, как бы поймать такую дичь. Скучно и душно у вас мне, Зонар.

— Так уйдем же! Сейчас! — Он снова ринулся к ней, пытаясь обнять и притянуть к себе, но она вырвалась, толкнув локтем в грудь. Он резко выдохнул, охнув, а кони шли как ни в чем не бывало дальше.

— Ты о другом забыл, Зонар, — продолжала Очи. — О том, кто я такая. Ты все лесным духом меня считаешь, но такой я была до этой осени. Теперь другая. И есть надо мной власть.

— Кто? Или Ал-Аштара? Она же дитя!

— Не она. Она! — сказала Очи и указала пальцем в месяц, уже скрывающийся за горой.

— Как ты можешь верить в это, Очи?! Ты! Ведь мы с тобой знаем, что лишь одна власть существует в мире — власть крови в наших жилах.

— Ты мужчина, Зонар, — отвечала Очи спокойно и так, как никогда слышать мне не доводилось: холодно, словно больше знала о жизни, чем все. — Вам она ничто. Мне же обещает такое открыть, что в век не открою, если уйду с тобой и от нее отрекусь.

— Очи! Ты ли хочешь жить в чертоге, где пахнет бабьим потом от постоянных прыжков с оружием? Ты не сможешь там жить, тебе дурно станет! Ты же зверь, ты хищник, ты такая, как я!

— Не говори о том, чего не знаешь! Да, я этого не хочу. Но она открывает нам такое, что вам, мужчинам, только перед смертью открыться может.

— Что же это? — спросил Зонар, и они вдруг остановили коней.

Луна почти скрылась. В чуть серебрящейся тьме их лица были мне не видны. Лишь слышны голоса, режущие темноту.

— Власть. Над ээ власть. Над ээ-борзы высшую власть, — тихо сказала Очи.

— Такого нет у людей, — звенящим шепотом ответил Зонар.

— Камка не человек, а я камкой стану.