Шрифт:
— Потому что с вами тут и нагишом из дому выскочишь! — зло проговорил Алексей, опуская на плечи хозяина шубу. — Лезут куда не надо… И вы тут, братцы, тоже смудрили… — он покосился на мраморщиков. — Напились на даровое…
— Напились?! — ахнул профессор. — Что я слышу?! До сих пор по всему Петербургу ходят легенды, что рабочие не пьют на строительстве у господина Монферрана по причине исключительной его строгости и нетерпения к пьянству. И вдруг…
— Да праздник сегодня у нас! — взревел вдруг Алексей. — Неужели не знаете?!
— Какой праздник? — растерянно спросил Алексеев.
— День рождения Августа Августовича, — сообщил Карлони, к этому времени успевший отдышаться после гонки через площадь.
— У вас день рождения, сударь? — в голосе профессора прозвучало смущение. — Позвольте же вас поздравить…
— Спасибо, — ответил, усмехаясь, Огюст и напряг руку, лежавшую на балюстраде, чтобы оторваться от холодного порфира и встать, но у него внутри все дрожало, и колени не разгибались. — Все ваши убытки, господин профессор, будут вам возмещены, поверьте.
— Пустое! — Алексеев, уже совсем отойдя от испуга, теперь сожалел о недавнем. — Наверное, шубу-то можно отчистить. Позвольте только послать кого-нибудь из ваших людей ко мне на квартиру за одеждой, да заодно и позвать извозчика: я же так не могу на улицу выйти — городовой заберет.
Последствием происшедшего явилась новая шутка, через несколько дней придуманная студентами Академии. Студенты прозвали профессора Алексеева «святым Исаакием Доломальским» [85] за то, что он доломал леса и едва не был утоплен в чане с гипсом, но счастливо извлечен оттуда по воле всевышнего и благодаря расторопности «чумазых ангелов господина Монферрана…».
85
Намек на легенду о святом Исаакии Далматском, который бросил вызов византийскому императору Валенту, гонителю христиан, и был по приказу Валента кинут в болото, однако не утонул: его подхватили сошедшие с небес ангелы и невредимым вынесли на сушу.
XII
Вечером, когда гости разошлись, Огюст с Элизой вдвоем, как они и мечтали, напились чаю и отправились путешествовать по набережной Мойки. Но мороз ударил вовсю, стал больно нащипывать щеки, и Элиза наконец запросила пощады:
— Анри, я хочу домой!
Огюст не боялся мороза, он привык к нему, но спорить и не подумал. Они вернулись. Однако уже во дворе, затворив за собою ворота, Монферран обернулся к жене и виноватым тоном проговорил:
— Знаешь, Лиз, ты ступай ложись, а я поднимусь сейчас. Мне хочется еще подышать воздухом: я что-то устал сегодня от всех этих происшествий.
Элиза нахмурилась:
— Ты отсылаешь меня, чтобы снова забраться в библиотеку, да?
— Нет. Даю тебе слово, что через двадцать минут тоже пойду спать. И загляну к тебе, чтобы ты не сомневалась.
Он отогнул край ее опушенного беличьим мехом капора и поцеловал порозовевшую замерзшую щеку. Элиза улыбнулась и, выдернув руку из муфты, поправила ему шарф.
— Я тебя жду. Только не замерзни, милый…
Огюст прошелся по двору взад-вперед и хотел уже снова выйти на набережную, но тут вдруг заметил фигурку в шинели, прорисовавшуюся на светлом фоне стены.
— Это кто тут еще? — спросил архитектор.
— Это я, — фигурка выступила из темноты и превратилась в свете фонаря в Мишу Самсонова.
— Что ты тут делаешь? — хмурясь, полусердито спросил Монферран. — Драчун негодный! При всех я не хотел бранить тебя, но завтра собирался с тобой как следует поговорить. Часто ли учителя гимназии ходят к родителям учеников?
— Нечасто, я полагаю, — ответил серьезно Миша и ближе подошел к Огюсту. — Мне очень обидно, что пришлось говорить с ним Элизе Эмильевне… Но я подрался с настоящим подлецом!
Монферран нагнулся к мальчику. Слишком нагибаться ему теперь не приходилось: Миша сильно вырос и уже догонял его. Лицо мальчика выражало спокойную мужскую уверенность в своей правоте.
— Послушай, Мишель, — пожимая плечами, сказал Огюст. — Ты достаточно умен, чтобы понять простую истину: в четырнадцать лет настоящими подлецами люди еще не бывают. Только начинающими, и то изредка.
— А начинающего подлеца, по-вашему, ударить нельзя? — с вызовом спросил Миша.
— Кого ты ударил и за что? — голос архитектора по-прежнему был сух и суров. Он редко так разговаривал с Мишей.
— Я стукнул по уху Семена Варламова. Он думает, что если у него богатые родители и он имеет все, чего ему хочется, то другие против него ничего не стоят! — лицо мальчика загорелось. — Он может унизить другого, понимаете? Это не заслуживает оплеухи?
— Что он тебе сказал? — резко спросил Огюст. — Что он посмел тебе сказать?
— Мне?! — взвился Миша. — Пускай бы попробовал! Прежде он уж пытался. Нет, Август Августович, он стал дразнить Петра Смолина, приятеля моего, тем, что у него мундир с зашитым локтем. Говорит: «Коли голодранец, так и нечего ходить в гимназию: надобно свое место знать». Тут вот я его и стукнул…