Давид обратил к нему отсутствующий взгляд.

— Что?..

— Где ты нашел ножик Армена?

— Нигде… — буркнул Давид, сунув в карман ножик, и, повернувшись, медленно зашагал к своему дому.

Сурен проводил его удивленным взглядом, потом, пожав плечами, побежал догонять Армена.

Кроме войны с немецкими фашистами, которая принесла с собой в Ереван хлеб по карточкам, воздушные тревоги, затемненные окна и — что хуже всего — похоронки, в детстве на нас с братом свалилось еще одно испытание.

Когда мне исполнилось одиннадцать, а брату — девять, наши родители, обнаружив вдруг, что характерами они не сходятся, развелись.

Суд произвел раздел имущества и детей, присудив меня матери, а братишку, которого мы в ту пору называли Грантиком, — отцу. И как-то само собой получилось, что бабушка, тети, дяди и другие родственники по материнской линии теперь принадлежали мне, а родственники отца — моему брату.

С самого начала мне повезло больше, чем ему. Моя бабушка — с тихим голосом и кротким, добродушным лицом — была сама доброта. Я звал ее Мец-майрик, что значит «Старшая мама». Ее называли так и все родственники, поскольку она была самая старшая в роду.

Бабушка, которая досталась брату, отличалась крутым и суровым нравом, была худа и удивительно подвижна и носила армянский национальный костюм: темный платок-киткал, закрывавший ей рот и подбородок, зеленый трехполый архалук поверх ярко-красной нижней рубахи, которую она застегивала на одну пуговицу у самой шеи, широкий кожаный пояс, украшенный множеством царских серебряных монет. Нани — так мы звали по-армянски бабушку, мать отца, — рано овдовела, и ей пришлось с великими трудностями одной вырастить троих детей. И то ли по этой причине, то ли по какой-то другой характером она стала похожа на мужчину. На селе рассказывали, что нани, когда была помоложе, ходила с охотниками в лес на медведя.

Ребята, любившие объедаться спелым инжиром в чужих садах, боялись и близко подходить к саду нани: большую часть дня она сидела на открытой веранде у веретена-чихарака, и хотя тонкая шерстяная нить непрерывно тянулась из-под ее левой поднятой руки, нани неусыпно следила за своими владениями. Рядом с чихараком всегда лежал набор палок и деревянных вил, похожих на гигантские рогатки. И горе было соседским поросятам, цыплятам и козлятам, если они переступали границу, которая разделяла владения их хозяев и нани. Едва завидев поросенка, который мирно пасся под кустистым гранатовым деревом, нани поднимала одну из своих увесистых палок, секунду или две целилась в хрюкающую жертву, затем ловким, метким броском кидала свое оружие… И поросенок, истошно и надрывно визжа, стремглав бросался наутек, сопровождаемый громкими проклятиями нани: «Вай, чтобы земля разверзлась и поглотила тебя и твоего хозяина! Чтоб по дороге на мельницу под ним подох его осел! Чтоб его виноградник высох и не было в доме ни одной капли вина!»

Как только кончились занятия в школе и началась изнуряющая городская жара, наши разведенные родители решили послать меня и брата к своим матерям, то есть к нани и Мец-майрик, в Дзорагет.

Нечего и говорить, что я и Грантик с радостью покидали голодный город — ведь шла еще война, — нам хотелось поскорее уехать в село, где с едой, особенно в летнюю пору, было гораздо лучше.

Вечером родители посадили меня и брата в поезд, попросили проводницу присматривать за нами, и мы отправились в путь.

На следующее утро, как только остановился поезд, мы увидели из окна наших бабушек. Мец-майрик и нани стояли на некотором расстоянии друг от друга, смотрели прямо перед собой, и можно было подумать, что они совсем-совсем чужие.

Едва лишь мы вышли из вагона, как они бросились ко мне и брату и расхватали нас: нани взяла в охапку своего внука, то есть Грантика, а Мец-майрик своего, то есть меня.

Когда мы с Мец-майрик зашагали к ее дому, я оглянулся назад, на Грантика и нани. То же самое сделал братишка, помахав мне рукой. Но ни Мец-майрик, ни тем более нани ни разу не оглянулись назад…

Больше всего в деревне мы, дети, любили время поспевания тутовых ягод.

У нани во дворе росли тутовые деревья, не очень высокие, но с густой листвой, сплошь усеянные ягодами, крупными и сочными, желтовато-кремового цвета. Все время, пока поспевали ягоды, нани бдительно следила за садом. Из тутовых ягод она варила густой, тягучий, как мед, бекмес — очень сладкий, обладающий целебными свойствами.

Однажды прибежал Грантик и, с трудом переведя дух, выпалил:

— Скорей, нани ушла на мельницу!

— Ну и что?

— Как что? А тутовые ягоды?

Дальше уже не требовалось никаких вопросов: другой такой возможности совершить набег на тутовник не представится.

— Эй, куда вы? — закричала нам вслед Мец-майрик. — Постойте! Грантик-джан, я тебе сделаю яичницу-глазунью, куда ты так быстро!

Она была уверена, что нани держит брата впроголодь, и пользовалась всяким удобным случаем, чтобы его накормить.

— Я не хочу! У нас важное дело, Мец-майрик, — отмахнулся от бабушки Грантик и выскочил вслед за мной за калитку. Наши бабушки, подобно родителям, тоже находились в состоянии вражды, но мы не стали посвящать Мец-майрик в наш план.