— Видел, — сказал Дондог. — Видел по дороге сюда.

— Там, наверху, все пошло с короткого замыкания, а потом было уже не остановить. Почти все сгорели.

— А, — прокомментировал Дондог.

— На дом огонь, к счастью, не перекинулся.

— К счастью, — согласился Дондог.

И спустя некоторое время добавил:

— Вы не знаете, сгорела ли с другими Джесси Лоо? Это ее я ищу.

— Джесси Лоо?

— Ну да, — сказал Дондог.

Старуха до поры до времени никак не реагировала. Ее лицо парализовала подобающая обстоятельствам улыбка, не слишком любезная, предназначенная в первую очередь для того, чтобы выиграть время.

— Вы ее знали? — наконец процедила она.

— Нет, — сказал Дондог.

Несмотря на неверное освещение, он сообразил, что его ответ никуда не годится. Старуха ждала отнюдь не односложной отговорки.

— Ее знал не я, а моя бабушка, — сказал он. — Давным-давно. В тридцатые. Они были подругами, вместе боролись, чтобы искоренить общее бедствие. Вместе допрашивали врагов народа, вместе шаманили. И все прочее. Входили в одну ячейку. Жизнь и лагеря их разлучили, но однажды бабушка рассказала, что видела во сне Джесси Лоо и в том же сне видела и меня — таким, каким я буду, когда мои дни подойдут к концу, когда я выйду из лагерей. В том сне Джесси Лоо жила в Сити и не растеряла своих шаманских талантов. И она помогла мне обрести память и…

Дондог утер залитые потом щеки. К чему продолжать, подумал он. Сну бабушки, на котором строились его последние надежды, никогда не совместиться с реальностью. Джесси Лоо сгорела дотла в берлогах Черного коридора, и там, на пепелище, конец всей истории. Джесси Лоо уже не впадет в транс, чтобы восполнить его угасающую память, не поможет выследить виновников бедствия — или, скорее, виновников его, Дондога, бед; ему так и не удастся выследить с ее помощью и наказать их после стольких бесполезно — ибо без мести — потраченных лет.

С полминуты он с отвращением слушал шелест лопастей освежающего конуру вентилятора, клацанье насосов в подвале и обрывки отдаленного телевизионного диалога, доносившиеся из примыкавшего к улице Ло Ян здания. Не успел он вытереть лицо, как на веках и щеках снова начали скапливаться капли.

— А еще бабушка говорила, что Джесси Лоо обещала: она никогда, что бы ни случилось, не умрет, — сказал Дондог.

Старуха рыгнула. Помимо рыбного соуса, в ее пище не было недостатка и в чесноке.

— Ну да, в день пожара… — начала она было и вновь рыгнула.

К Дондогу вернулась надежда.

— Она жива? — спросил он.

— Жива ли — не знаю. Во всяком случае, умереть она не умерла, это точно.

Пот без передышки прошибал Дондога, все его тело. Его ослеплял. Он попытался вытереть лицо полусогнутой в локте рукой.

— А вы? — спросил он.

— Что я? — пробурчала старуха.

— Нет, ничего, — сказал Дондог.

Приближался какой-то мужчина в шортах. На плече он нес коромысло, и из-за этого ему приходилось сгибаться в три погибели, поскольку по концам к деревянному приспособлению были прицеплены доверху наполненные плещущей водой бидоны. Дондог посторонился, пропуская водоноса. Он прижался в тени к почтовому ящику рядом с решеткой. Заточенный у него под каблуком таракан воспользовался случаем, чтобы освободиться. Он продолжал взбрыкивать ногами под неусыпным присмотром близнецов-братьев, караулящих момент, когда он окончательно превратится в пищу.

Под самыми ногами водоноса по пятну пробивающегося из старухиной конуры света просеменила и скрылась с глаз долой крыса.

— Это Тонни Мун, — сказала старуха, когда мужчина удалился по коридору, которого Дондог не заметил, ибо тот отходил под прямым углом у самой лестницы.

— Мун, — повторил Дондог. — Жалко. Я ищу другого Тонни.

— Я не покупаю у него воду, — сказала старуха. — Он просит за нее слишком дорого. По доллару за ведро — за эту воняющую нефтью гадость!

— У вас нет проточной воды?

Старуха пожала плечами.

— Раньше сюда доходила резиновая труба, — сказала она с досадой. — Но ее перерезала мафия. У меня были долги. Либо отдавай им деньги, либо сиди без воды.

— Да, — сказал Дондог. — Подчас у тебя нет выбора.

— Значит, если я правильно поняла, кроме Джесси Лоо вы ищите какого-то Тонни?

Старуха провела рукой по волосам. Под ее пальцами сиреневое серебро обрело черные отблески.

Внезапно Дондог решился поговорить с ней так, как мог бы говорить с Джесси Лоо.

— Я вышел из лагеря, — сказал Дондог. — Могу сказать вам это, потому что вы… Я же могу сказать вам это?

— Да, — подтвердила старуха.

— У меня не так уж много времени, от силы несколько дней, но прежде чем умереть окончательно, хотелось бы свести счеты с двумя-тремя типами. Прикончить двоих или троих и уже потом угаснуть.

— Программа-минимум ничуть не хуже других, — подтвердила старуха.

— До лагерей я входил в организацию, которая хотела покончить с сильными мира сего, — изливался Дондог, — ну и нас почти всех расстреляли. Потом жил в особой зоне. Да и, собственно, зря мы пытались их уничтожить: виновники бедствия воспроизводятся со скоростью, совладать с которой нам не под силу. Я пришел сюда с мыслью, что смогу по крайней мере порешить двоих-троих, чьи имена еще не истерлись у меня из памяти.