– Эта.. закрытая информация, - молодец, держится крутым, серьезным малым.

– А может, - улыбается девушка, - вы меня все-таки впустите?

– Не-е, - тянет охранник («интересно, а труселя у нее белые?»).
– Ну, я пущу, так ты думаешь, там никто карточку не спросит? И тебя выведут, и мне по шапке настучат.

– Жаль, - повиливая, красивая попка уплывает в сторону детской площадки, охранник, глумливо ухмыляясь своим фантазиям, раскуривает следующую сигаретку.

«Вот баран, - дулась Людмила, располагаясь на скамеечке детской площадки.
– Даже задницей повилять не пришлось — уже растаял. Но внутрь, зараза, не пустил таки». Она раскрыла сумочку, надела наушники и подключилась к «жучку», лежащему в сумке Татьяны. Как назло, почти ничего не было слышно — помехи, шум и скрежет портили всю картину. Различалось только невнятное бормотание, и лишь один раз в эфир скользнула четкая, не искаженная фраза, произнесенная голосом Татьяны:

– Я сделаю так, как мы договаривались...

«Голос не самый радостный», - отметила Люда. Она чья-то сообщница, у нее определенно есть какие-то намерения, но сама она, похоже, от своей роли не в восторге. Или она расстроена оттого, что ее доля окажется меньше, чем договаривались изначально? В любом случае, Варламов собирается жениться на этой неделе, а это значит, что до конца недели дело будет закрыто, и они вдвоем с Сережкой уедут отсюда. Но чтобы эта мечта стала явью, нужно работать серьезнее, собирая доказательства получше одной вырванной из контекста фразы.

Селиверстова, робея, вошла в темное помещение. Кафе было отделано в стиле европейской харчевни: балки под потолком, массивные столы и стулья. В пролетах висели кованые люстры, стены были украшены полотнами с изображениями охоты. Девочка-официантка, одетая в соблазнительный костюмчик средневековой крестьянки — декольтированная блузка, короткая юбочка и подчеркивающий осиную талию корсетик — провела ее к столику, где сидел уже знакомый Татьяне человек. Она его ненавидела.

На непредвзятый взгляд, он был вполне симпатичен — очень аккуратный, с короткой стрижкой, чисто выбритый, дорого одетый и пахнущий изысканным парфюмом. Но ее тошнило от чрезмерной смазливости и развязности этого мужчины. Ее бесила его отвратительная привычка сидеть, раскинув ноги во всю ширь, будто промеж ног у него стоял большой ящик. Его нервные пальцы, никогда не остававшиеся неподвижными — то он одергивал манжеты, то поправлял пиджак, то поддергивал брюки или теребил себя за ежик волос. Его лицо было бы приятным, если бы не было чересчур красивым. Бархатные темные глаза, томные, с длинными ресницами, женственные губы, точеный нос. Вдобавок, слащавость полностью уничтожала в нем мужественность.

Когда Татьяна села напротив, он вальяжно качнулся в ее сторону и, опершись на локти, небрежно спросил:

– Так вы с ним распишетесь в субботу?

– Да.

– Отлично. Помните, что вы должны сделать?

– Да, - подавленно вымучивает женщина. Сейчас становится видно, что она уже немолода — увядшее лицо, выбившиеся пряди делают ее неряшливой, легкое платье выглядит старомодным и чересчур простым среди этих свежих, вычурных вещей.

– Не забудьте, что будет, если вы захотите уклониться, - все тем же ровным, небрежным тоном продолжает мужчина.

– Не давите на меня. Вы не понимаете, как мне тяжело, - прорывается у Татьяны. Она смотрит на краешек стола, на свои сцепленные руки, лежащие на худых коленях, в сердце поднимается волна — почему я? Почему он? Ну почему? Неужели никто не может помочь?

– О, вы еще не знаете, что такое давление, - беспечно протягивает мужчина и машет рукой официантке, показавшейся с подносом у барной стойки.
– Я просто напоминаю. Чтобы вы не забылись.

– Я сделаю так, как мы договаривались...
– вздохнула она.

– Замечательно. Я тоже сделаю так, как мы договаривались. Гиннес темный, пожалуйста и баварские сосиски, - он уже обратился к девушке, словно Татьяна была всего лишь призраком. Ей ничего не оставалось, кроме как встать и поплестись к выходу.

Людмила недоверчиво косилась на огромную сизую тучу, которая планомерно наползала на город. Часть закатного неба, где еще розовел солнечный диск, была чистой, отливала бирюзой и пурпуром александрита. Но чутье подсказывало — как только солнце угаснет, небо в считанные секунды затянется седой пеленой, налетит ледяной ветер, будет гнуть деревья и крушить рекламные щиты. Не самая лучшая перспектива — встретить подобное буйство стихии на улице.

Гораздо лучше, думалось Людмиле, наблюдать ее из окна, лежа в уютной постели, обнимая любимого человека. Ну или хотя бы чай в кухне пить. А потенциальная «прожженная стерва» застряла в кафешке, где на кружку пива не хватит всей ее мизерной зарплаты. Ну вот, наконец-то! Дождалась.

Однако ее азарт пропал, когда она увидела подавленное лицо немолодой женщины. Да, не с таким видом ходят, когда готовятся оттяпать богатое наследство. Людмила уж приподнялась было пойти ей навстречу, предложить помощь и, быть может, разговорить учительницу. Но, взяв себя в руки, она выждала, а затем пошла за ней. У Татьяны зазвонил телефон. На расстоянии Людмиле не было слышно слов, но она догадывалась по выражению лица, что звонил Варламов: учительница жалобно, робко улыбалась и будто пыталась уверить, что с ней, несмотря на расстроенный голос, все в порядке.